Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 18

— Андрей? — Аня встала, опрокинув стул. — Кто это?

— Не знаю, — соврал я, хотя подсознание уже орало благим матом. — Сейчас узнаем.

Дверь распахнулась без стука.

Игнат вошел, тяжело дыша, словно это он, а не курьер, скакал триста верст без роздыха. В руке он держал пакет. Плотный, желтоватый конверт, запечатанный сургучом.

Он положил его на стол, прямо поверх чертежей молота. Аккуратно, как кладут заряженную мину.

В центре сургучной кляксы четко отпечатался двуглавый орел.

Личная канцелярия Великого Князя.

В комнате повисла тишина. Такая плотная тишина, в которой слышно, как трещит фитиль в масляной лампе и как бьется мое собственное сердце.

Я взял пакет. Он был увесистым. Не от бумаги, а от значения того, что внутри. Два листа, не больше. Но эти два листа могли весить больше, чем весь наш заводской чугун.

— Это из Петербурга? — голос Ани дрогнул.

Я не ответил. Я взвешивал пакет в руке, пытаясь угадать. Приказ об аресте? Патент? Благодарность? Ссылка?

Я сломал печать. Сургуч хрустнул, рассыпаясь красными крошками по столу, как запекшаяся кровь.

Развернул листы. Почерк был каллиграфическим, писарь старался. Но внизу стояла размашистая, хищная подпись: «Николай».

Я начал читать.

С каждой строчкой мое лицо каменело. Мышцы сводило судорогой. Я чувствовал, как кровь отливает от щек, оставляя ледяную маску. Мысли в голове перескакивали с одной на другую, сталкиваясь и взрываясь.

«…повелеваю… быть готовым… лично…»

— Андрей! — Аня не выдержала. Она подошла вплотную, сжала мой локоть. Пальцы у нее были холодные. — Что там? Говори! Не молчи, ради бога!

Я медленно, очень медленно, чтобы руки не дрожали, положил письмо на стол. Разгладил сгиб. Повернулся к ней.

Голос прозвучал чужим. Словно говорил не я, а механическая кукла.

— Николай Павлович едет в Екатеринбург.

Аня моргнула.

— Князь? Сюда?

— Лично. Через три недели. С инспекцией.

Игнат у двери перестал дышать. Я слышал, как он судорожно сглотнул, кадык дернулся вверх-вниз.

— С инспекцией… чего? — тихо спросила Аня. — Заводов? Наших машин? Твоего радио?

Я посмотрел ей в глаза и пожал плечами.

— Ни слова.

Голос упал до шепота.

— В письме нет ни слова о цели, Аня. Ни единого. Просто: «Ждите. Прибуду. Явиться для личной встречи».

Я провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину.

— Никаких «с радостью сообщаю» или «для обсуждения дальнейшего сотрудничества». Сухо, как в протоколе допроса. Просто — ждите.

Аня отошла к столу, взяла письмо, пробежала глазами по строчкам. Её брови сошлись на переносице.

— Это может быть что угодно, Андрей, — сказала она, пытаясь найти в тексте скрытый смысл, которого там не было. — Может, он хочет увидеть заводы своими глазами? Сплетни дошли до столицы. Он военный, ему это интересно. Может, хочет забрать тебя в Петербург? Все-таки сделать придворным инженером?

— Или повесить за самоуправство или какое-то нарушение, — мрачно закончил я, забирая письмо.

Я подошел к окну.

Там, во дворе, жизнь шла своим чередом. Горели огни, кто-то смеялся, Архип что-то орал подмастерьям. Кто-то поднес сбитень фельдъегерю. Они не знали. Они жили в своем уютном мире, где главной проблемой был лопнувший трак или подгоревший ужин.

А ко мне ехал Будущий Император. Человек, который через пару-тройку лет будет править одной шестой частью, суши. Человек-сталь, человек-порядок. И он ехал не чай пить.

Три недели.

Двадцать один день.

Я повернулся к Игнату.

— Подъем, — скомандовал я, и голос мой зазвенел металлом. — По всем точкам. Утром — военный совет.

— Кого звать, Андрей Петрович? — Игнат подобрался, вытянулся в струну. Солдат почуял войну.

— Всех. Савельева, казаков — пусть бросают всё и дуют сюда на «Ерофеиче», хоть ночью. Кузьмича из Тагила выдернуть. Раевскому скажи, чтоб радировал Архипу и Елизару. Каждого мастера, каждого десятника. Все должны знать.

— Слушаюсь! — Игнат развернулся через левое плечо и выскочил за дверь. Через секунду я услышал его зычный голос во дворе.

Аня стояла посреди комнаты, всё ещё глядя на пустой стол.

— Три недели, Андрей… — прошептала она. — Мы успеем?

— Что успеть, Аня? — я горько усмехнулся. — Построить Потемкинскую деревню? Спрятать радиовышки? Перекрасить траву в зеленый цвет?

Я подошел к ней и взял за плечи. В её глазах плескался страх, но за ним, глубоко, я видел ту же стальную решимость, что заставила её сесть за рычаги нашего вездехода.

— Мы не будем ничего прятать, — сказал я твердо. — Мы покажем ему всё. До последнего винтика. До последней цифры в отчете. Если он едет казнить — пусть казнит за дело. А если смотреть…

Я посмотрел на чертеж молота.

— … то пусть увидит будущее. И пусть поймёт, что без нас у России этого будущего нет.

Я снова посмотрел в окно, в чернильную темноту тайги. Где-то там, за тысячами верст, уже готовился кортеж. Кареты смазывали, лошадей подковывали, адъютанты строчили списки.

Машина Империи пришла в движение. И она ехала прямо на меня.

И я понятия не имел, зачем.

В конторе на Лисьем Хвосте яблоку было негде упасть. Сегодня тут собрались люди, умеющие решать проблемы, а не создавать их.

Я стоял у стены, где висела наша карта с паутиной радиосвязи, и вертел в руках плотный конверт с императорской печатью.

Вокруг стола сидели все. Мой генеральный штаб. Мой ближний круг. Те, с кем я прошел путь от оборванца в тайге до человека, который держит за горло половину уральской металлургии.

Игнат сидел прямо, положив тяжелые руки на колени. Савельев крутил ус, и в его глазах читалась готовность хоть сейчас в атаку, хоть в глубокую оборону. Архип, черный от въевшейся в поры угольной пыли, мрачно рассматривал свои сапоги. Кузьмич, прибывший с Невьянского, ерзал на лавке, словно под ним были раскаленные угли. Раевский протирал очки с таким усердием, что я боялся, он протрет линзы насквозь. Елизар, похожий на древнего пророка, сидел неподвижно, прикрыв глаза. Степан, лощеный, в сюртуке с иголочки (ночной рейс «Ерофеича» явно не добавил ему свежести, но лоск остался), перекладывал бумаги. Анна стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Фома точил нож в углу — привычка, от которой он не мог избавиться даже на совещаниях. Черепановы, отец и сын, жались друг к другу, словно ожидая подвоха.

Все они смотрели на меня. Ждали. Ждали команды. «В ружье», «бежать», «прятать золото», «взрывать мосты» — любой команды, которая дала бы им цель.

А мне нечего было сказать.

Впервые за эти два года я чувствовал пустоту там, где обычно рождался план.

— Мужики, — начал я, и голос мой прозвучал глухо, как удар молота по дереву. — Мне нечего вам сказать. Кроме одного — продолжайте делать то, что делаете.

Тишина. Вязкая, плотная тишина. Слышно было только, как за тонкой перегородкой Анютка-радистка отстукивает утреннюю сводку: «Точка-тире-точка…». Ритм этот успокаивал, напоминая, что мир пока не рухнул.

Савельев первым нарушил молчание. Он кашлянул в кулак, и звук этот вышел слишком громким.

— То есть… — есаул нахмурился, не понимая. — Воевать не надо? Окопы не роем? Засеки не валим?

— Не надо, Ефим Григорьевич, — покачал я головой. — Войны не будет. По крайней мере, такой, к которой вы привыкли. Пушки молчат, сабли в ножнах.

— А какая будет? — тихо спросил Раевский, водружая очки на нос.

— Смотровая, Саша. Парадная. И самая страшная — бюрократическая.

Я прошел к столу и бросил конверт на середину. Он шлепнулся, как печать приговора.

— Николай Павлович едет не казнить и не миловать. Пока. Он едет смотреть. И единственное, что нам нужно — это чтобы ни одна живая душа не попалась ему на глаза пьяной, грязной или праздной. Слышите? Ни одна.