Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 16

Я покачал головой.

— Нет. Это шантаж. Шантаж работает коротко. Рано или поздно он взбрыкнет. Или возненавидит меня так, что наймет очередного убийцу, лишь бы избавиться от страха. Страх — плохой фундамент для партнерства. Нам нужно другое.

— Что? — спросила Аня.

— Уважение. И стыд.

Я аккуратно свернул вексель и сунул его во внутренний карман сюртука.

— Фома! — крикнул я в дверь.

— Ась? — тут же возникла его голова.

— Готовь «Ефимыча». Едем в Екатеринбург.

— Прям щас? — удивился Фома. — Мы ж только приехали! Вы же даже не поели!

— Поедим в дороге. Дело не ждет.

Екатеринбург встретил нас весенней распутицей и ароматом цветущей черемухи. Город жил своей жизнью, не подозревая, что сейчас в одном из кабинетов будет решаться судьба целого завода.

Мы подъехали к особняку Демидова. Лакей у дверей, увидев наш грязный, рычащий броневик, скорчил такую мину, будто мы привезли чуму. Но, увидев меня, спрыгивающего на мостовую, вытянулся во фрунт. Меня здесь знали. И уже боялись.

— Павел Николаевич у себя? — спросил я, стряхивая пыль с рукава.

— Так точно-с. В кабинете. Счета проверяют-с. В дурном расположении духа, доложу я вам…

— Это ничего. Сейчас поправим.

Я поднялся по лестнице, игнорируя попытки мажордома доложить обо мне по всей форме. Просто открыл дубовую дверь и вошел.

Демидов сидел за столом, заваленным бумагами. Вид у него был помятый. Ворот расстегнут, волосы взлохмачены. Перед ним стояла недопитая бутылка мадеры.

— Воронов… — прохрипел он. — Тебя только не хватало. Что, очередной завод встал? Или ты опять приехал учить меня жить?

— Нет, Павел Николаевич. Заводы работают как часы. Кузьмич шлет поклоны, сталь льется рекой.

— Тогда какого дьявола? — он потер лицо ладонями. — Я занят. У меня… проблемы.

— Я знаю, — я прошел к столу и сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Проблему зовут Шайтанский завод.

Демидов замер. Его лицо посерело. Глаза сузились.

— Откуда… — начал он, и голос его сорвался на шепот. — Ты шпионишь за мной, Воронов?

— Зачем? Слухи, Павел Николаевич. Земля слухами полнится. Говорят, срок векселя истекает на Пасху? А?

Он молчал и смотрел на меня волком. В его взгляде читалась обреченность загнанного зверя.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец. — Денег у меня сейчас нет. Всё в обороте. Ты же знаешь, я вложился в твою авантюру с модернизацией…

— Мне не нужны деньги.

Я медленно полез в карман. Демидов следил за моей рукой, не мигая.

Я достал вексель. Развернул его и положил на стол, прижав ладонью. Гербовая бумага тихо прошуршала по сукну.

Демидов узнал его мгновенно. Он дернулся вперед, хотел схватить, но замер, не посмев выдернуть из-под моей руки.

— Откуда… — прошептал он, глядя на подпись князя.

— Выкуплен. Степан постарался. Князь был рад избавиться от балласта.

Демидов поднял на меня глаза. В них был ужас. Теперь он был должен мне. Еще больше.

— Сколько? — спросил он глухо. — Сколько ты хочешь сверху? Проценты? Долю в заводах? Душу?

Я убрал руку.

— Бери.

— Что?

— Бери, Павел Николаевич. Это твое.

Он смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— В смысле… мое?

— Твой долг погашен, — сказал я спокойно. — Шайтанский завод остается за тобой. Никаких процентов. Никаких условий.

Я пододвинул листок ближе к нему.

— Это не подарок, — продолжил я, видя, как начало меняться его лицо. — Я не благотворительный фонд. Это инвестиция.

— Инвестиция? — переспросил он, все еще не решаясь коснуться бумаги.

— Да. Мне не нужен конкурент, который пойдет ко дну и утянет за собой половину уральской металлургии. Мне нужен сильный партнер. Демидовские заводы — это бренд. Если ты рухнешь — англичане нас сожрут. А если мы выстоим…

Я наклонился вперед.

— Поставь на Шайтанском новые горны. По нашей технологии. Я дам чертежи. Бесплатно. Твоих людей я уже обучил. Пусть настроят. Сделай из этого убыточного сарая конфетку. Пусть льет сталь, а не шлак. И тогда мы оба заработаем.

Демидов молчал. Он смотрел то на вексель, то на меня. Его пальцы, лежащие на столе, дрожали мелкой дрожью. Он пытался найти подвох. Искал второе дно. И не находил.

Это было выше его понимания. Купеческая честь говорила одно: сожри слабого. Дворянская гордость говорила другое: не принимай подачек. Но моя логика — логика выживания и эффективности — ломала все шаблоны.

Он медленно протянул руку. Коснулся бумаги. Словно проверяя, не исчезнет ли она.

Потом схватил её. Сжал в кулаке.

Его глаза полезли из орбит. Это было… потрясение. Благодарность, смешанная с таким жгучим стыдом, что мне стало физически неудобно на это смотреть.

Он открыл рот. Губы дрогнули. Он хотел что-то сказать. Может быть, «спасибо». Может быть, послать меня к черту. Но слова застряли в горле.

Он просто кивнул. Резко, отрывисто. И сунул вексель в карман жилета, ближе к сердцу, словно боясь, что я передумаю.

Рука его ходила ходуном.

Я встал.

— Чертежи пришлю завтра с нарочным. И смету на переоборудование. Посмотришь на трезвую голову.

Я развернулся и пошел к выходу. Не оглядываясь. Я знал: если я сейчас оглянусь, я увижу сломленного человека. А мне не нужен сломленный партнер. Мне нужен Демидов. Обязанный мне не деньгами, а жизнью.

Я вышел в коридор и прикрыл за собой тяжелую дверь.

В коридоре было тихо. Лакей стоял в конце, изображая статую.

И вдруг из-за двери донесся звук.

Глухой, надсадный кашель. Сдавленный, хриплый. Словно человек, который долго не дышал, вдруг вдохнул воздух полной грудью, и этот воздух обжег ему легкие. Или словно он пытался выкашлять из себя тот груз, который давил на него последние месяцы.

А может, он плакал.

Я не стал прислушиваться. Я пошел к выходу, чувствуя, как невидимый груз упал и с моих плеч.

— Домой, Фома, — сказал я, выходя на крыльцо. — Нам еще ретрансляторы переделывать.

Май на Урале — это не время года. Это состояние души. Когда ты наслаждаешься запахом черемухи, но по колено в грязи.

Но распутица, наконец, сдалась. Дороги, еще недавно напоминавшие жидкую кашу, в которой тонули телеги по самую ступицу, начали подсыхать, превращаясь в твердую, хоть и колейную, твердь. Моя империя, опутанная паутиной радиосвязи и следами гусениц от Ерофеича, задышала полной грудью.

— Точка-тире-точка… — бормотал я себе под нос, сидя в конторе на Лисьем Хвосте.

На часах было ровно семь ноль-ноль.

В рубке за стеной сидела Анютка. За прошлый год она заметно выросла. Теперь носила форменную фуражку с эмблемой (вороном, держащим в лапах молнию — Раевский нарисовал, а местные кузнецы отлили значок) так гордо, будто это была корона Российской Империи.

— Невьянск на связи, — крикнул она в открытую дверь. — Добыча руды — норма. Уголь — запас на неделю. Кузьмич просит передать, что новый флюс работает «как по маслу», шлак отходит чистый, аж смотреть приятно.

Я сделал пометку в журнале.

— Тагил?

— Тагил молчит пока… А, нет! Вот, бьют! — Аня стала быстро записывать карандашом точки и тире. — «Тагил. Прокатный стан остановлен на час для смазки. Аварий нет. Потапыч ругается, что мало графита».

— Передай Потапычу, чтоб сало экономил, а графит пришлем следующим рейсом «Ерофеича», — бросил я.

Это было пьянящее чувство. Чувство капитана на мостике огромного крейсера. Я видел всё. Я знал, сколько пудов угля сгорело в топках за ночь, сколько чугуна выдали домны, и даже то, что у подмастерья Гришки на Выйском заводе заболел зуб.

Теперь ложь стала невозможной. Как ты соврешь про добычу, если я знаю расход топлива и время работы машины с точностью до минуты?

— Волчий Лог? — спросил я.

— Архип на связи. «Домна гудит ровно. Твоя, Андрей Петрович, сталь тигельная, что вчера в город отправили… Купцы дрались».