Данилов 2 (СИ) - Измайлов Сергей - Страница 8

Была Анна с её холодным, но сметливым умом, наш диалог был весьма странным, но, меж тем, приятным. Были светильники как лишнее доказательство того, что магия поможет не только в работе, но и в быту. Был Гришка, быстро превращавшийся из просто союзника в настоящую опору. И был Вольский, обещавший дверь в мир настоящих знаний, правда, весьма странным образом. Его интересные, но довольно двусмысленные речи ещё следовало расшифровать и проверить.

— Верифицировать, — добавил мой внутренний голос. ­ А Гришка теперь ночь спать не будет, чтобы не забыть это слово.

Я открыл трактат, и старинные буквы снова поплыли перед глазами.

«…ибо резонанс есть не приказ, но ответное дрожание струны мироздания на правильно взятый аккорд воли…»

Я откинулся на стул, глядя в потолок, где танцевали лунные тени. Всё это: университет, кузница, магия, люди, было разными нотами одной сложнейшей, захватывающей симфонии под названием новая жизнь. И я только начинал учиться её слушать. А чтобы дирижировать…

Нужно было знать партитуру наизусть. От первой до последней ноты.

Я снова склонился над книгой. Ночь уже вступила в свои права.

Лунный свет, что в кузнице был, порой, волшебным инструментом, здесь, в мансарде, оказался предателем. Он скользил по страницам «Трактата» жёсткими, серебряными ножами, выхватывая абзацы, но отказываясь освещать их целиком, оставляя смысл утопать в чёрных, непроглядных пропастях между строчками. Я зажёг-таки лампу. Тихо шипящее пламя стало моим союзником против холодной отстранённости ночи.

Я листал страницы фолианта. Буквы уже плыли перед глазами, уставшими от насыщенного дня. Это был не язык, это была шифровка. Архаичные обороты, пропущенные логические звенья, предположения, выдаваемые за аксиомы. «Эфирная плотность», «узлы симпатии», «обратный отзвук воли». Слова, слова, слова. Они упирались в сознание, как тупой бур в калёную сталь. Шестнадцатилетний мозг, перегруженный впечатлениями, кричал: «Хватит!» Сорокалетний жизненный опыт отвечал логическими командами: «Расшифровывай. Раздели на части, чтобы понять всю систему».

Я начал с самого простого. Отринул мысль пытаться понять всё сразу и нахрапом. Нужно искать пока знакомые аналогии. «Резонанс» — это как раз понятно. Как камертон, отзывающийся на определённую ноту. Но как взять нужную «ноту» своей волей? Как «настроить» кусок глины, чтобы он отзывался не на прикосновение, а на мысль на далёком расстоянии?

Я вёл тонким карандашом по полям, делая пометки, которые едва было видно. «Гипотеза: воля — не сплошной поток. Волновой пакет? Импульс с определённой… частотой?» Частота мысли. Абсурд. Но магия ведь работала в этом мире. Значит, ей была присуща какая-то своя физика. Или метафизика, которая подчинялась особой внутренней логике.

Пальцы, привыкшие чувствовать в последнее время только металл, сейчас ощущали лишь неровную поверхность бумаги. Я закрыл глаза, пытаясь не читать, а почувствовать книгу — не помогало. Трактат молчал, как придорожный камень. Он не был магическим артефактом, лишь инструкцией к нему. А инструкция была написана для тех, кто уже знал базовый язык.

Раздражение от собственного своеобразного бессилия начало медленно закрадываться в голову.

Я мог починить паровую машину, мог запугать бандитов, мог заставить глину светиться. Но я не мог проникнуть в голову к какому-то давно умершему мистику, алхимику, и понять, что он имел в виду под «семеричным отражением эфирного импульса в кристаллической решётке души».

Душа. Вот ещё слово, от которого коробило меня как инженера. Нет души. Есть сознание. Есть мозг. Есть воля — продукт нейрохимических процессов. Её можно измерить? В этом мире — видимо, да. Значит, нужно искать не философию, а верный рецерт.

Я снова взял в руки карандаш.

Сила, сконцентрированное желание. Читаем, магия. Так, это я умею. Может, не Бог весть как, но всяко лучше, чем любой из встреченных мною людей.

Материал как проводник. Допустим, глина.

Дистанция. Ограничение в двадцать метров — эмпирический факт. Почему? Затухание сигнала? Помехи? Или… порог чувствительности приёмника? Может, глина просто не может «слышать» меня дальше?

А что, если создать не приёмник, а… ретранслятор? Или усилитель?

Мысль пронзила, меня как молния. Я стал лихорадочно листать трактат, уже не пытаясь вникнуть в длинные, витиеватые предложения, а выискивая только конкретные термины. «Посредник», «цепной отклик», «созвучие через подобие». Всё не то, но ощущение, что я нащупал ниточку, только крепло.

Усталость нахлынула внезапно, смяв все построенные догадки в бесформенную массу. Глаза слипались. Я откинулся на спинку стула, глядя на потолок, где плясали тени от керосиновой лампы. Я снова упёрся в стену из незнания. И для того, чтобы её преодолеть, нужен был не очередной манускрипт. Нужен был учитель, тот, кто уже прошёл этот путь и мог указать на ошибки в расчётах.

Аристарх? Мудр, бесспорно, но очень осторожен. Он даст ключ, но не проведёт за руку. Ему нужно сначала доказать, что я не сломаю себе шею и не спалю его лавку. Да и в принципе, знать и уметь есть разные понятия.

И тогда, сквозь пелену усталости, всплыл другой человек. С прицельным взглядом диагноста и странными словами. Вольский.

«…видит потенциал там, где другие видят нарушение правил».

Слова Анны прозвучали в тишине комнаты уже с иным смыслом. О готовности видеть мир не таким, каким он должен быть по учебнику, а таким, какой он есть. Со всеми его трещинами, аномалиями, нестыковками.

Что такое магия для инженера, как не колоссальная, всеобъемлющая аномалия? Нарушение всех известных правил? А Вольский… Вольский искал такие нарушения в материалах. Искал слабые места, скрытые дефекты, точки будущего разлома. Он был специалистом по аномалиям.

Леденящая и одновременно жгучая догадка пронзила меня. А если он ищет их не только в железе? Если его интерес простирается и к «нестандартным» студентам, к тем, кто «видит сквозь доску», простирается дальше? Если кафедра материаловедения — это лишь фасад, а настоящая его работа, это поиск и изучение тех самых «трещин в реальности», куда проваливается физика? Или, наоборот, из которых прорастает магия?

Это была безумная идея, не спорю. Но она стучалась в моё сознание с упорством, которому стоило позавидовать. Вольский не стал бы говорить об усталости металла как о «памяти». Это был взгляд не инженера. Это был взгляд того, кто чувствует материю живой. А что такое магия анимации, как не попытка договориться с материей, разбудить в ней отклик?

Я медленно выдохнул. Пламя в лампе дрогнуло от моего дыхания. Тень на потолке метнулась в сторону.

А его семинар, упоминаний о котором нет ни в одном учебном расписании. Может это и есть та самая дверь, лазейка. Возможность взглянуть на мир другими глазами, моими глазами.

Я аккуратно закрыл «Трактат», положив ладонь на потёртый переплёт. Теперь у меня было две такие книги. Одна была тесно связана с другой, но мне не хватало азов, чтобы проникнуть в их смысл и понять.

Я погасил лампу. Комната погрузилась в полумрак, и я, сраженный навалившейся усталостью, провалился в сон, еле дойдя до кровати.

Аудитория химической дисциплины была просторной, с высокими окнами, залитыми скупым осенним светом. Вдоль стен тянулись шкафы с пузатыми склянками, где за стеклом стояли рядами вещества всех цветов радуги: лазорево-синие (очевидно купорос), лимонно-жёлтые (ну это по всему сера), кроваво-красные (тут я, признаться, мог лишь догадываться).

На столах перед каждым местом стояли довольно примитивные горелки, набор склянок с реактивами и толстая тетрадь для протоколов. Места занимали выборочно: кто-то кучковался с друзьями, кто-то, как я, искал уединения на дальней скамье. Я бегло окинул взглядом зал, отмечая лица. Количество студентов изрядно поредело. Сидели в основном те, у кого во взгляде читалось сосредоточенное, фанатичное внимание.

— Своего рода фильтр, — подумал я. Химия отсеивала тех, кто пришёл в инженеры только ради статуса или «так папенька велит». Здесь всё же требовалась иная дисциплина ума.