Американский вояж (СИ) - Русских Алекс - Страница 23

Из новой версии, прошедшей правку главного редактора, можно было узнать, что «все жители как один», «в едином порыве», «разделили тревогу родителей», «весь поселок жил поисками». В общем, у любого, прочитавшего газету, сразу бы создалось впечатление, что главный успех поисков заключался в мудром руководстве районного коммунистического начальства, настойчивости милиции и энтузиазме добровольцев. А потом парнишки нашлись, похоже, сами собой. Об авиаторах тоже вскользь сообщалось, мол, летали и искали. О моей роли можно было только догадаться, но явно был послан по мудрому руководству редактора газеты освещать энтузиазм масс и профессионализм специалистов.

Я только ухмыльнулся, когда отредактированную статью в газете прочитал. Меня к тому времени в обкоме пропесочили по самое не могу. Не поленились, вызвали. Первый секретарь не снизошел, видимо, не по чину, так что прорабатывал меня второй. Я так понял, в районе подсуетились и пока мы с Майклом добирались в Магадан, из Ягодного связались со столицей края и представили дело в нужном для них свете.

Не успел я в общежитие зайти, как вахтер прибежал с криком «тебя к телефону». Я даже удивился такому его энтузиазму. Взял трубку, а меня немедленно требуют в обком. Пошел, конечно, куда я денусь, хотя удивила меня изрядно такая оперативность. Я даже, грешным делом, подумал, что в «белом доме» хотят узнать, как дело обстояло, выяснить, почему детей так долго найти не могли, обстоятельствами поисков поинтересоваться, чтобы не повторять прежние ошибки. Куда там.

На месте оказалось, что меня вызвал второй секретарь обкома КПСС Василий Петрович Громов. Но к нему я сразу не попал, сначала меня почти час промариновали в приемной, мол, хозяин кабинета занят. Ладно, сижу, жду, понял уже, что на пряники рассчитывать не приходится, а потому не напрягаюсь. Наконец, позвали в кабинет. Секретарша властно мне на дверь указала.

А ничего помещение, просторное. Портрет Ленина на стене, как без него, глядит с ласковым прищуром, массивный стол буквой Т, на окнах тяжелые портьеры, толстый ковер на полу. Сразу видно – большого начальника берлога, солидная. На хозяйском месте властный мужчина лет 60 на меня, как солдат на вошь смотрит. Сбоку у стеночки еще один чиновник пристроился в осторожной какой‑то позе, лет 45, но в явно сшитом на заказ сером костюме. Очень уж хорошо сидит. Впрочем, мне секретарша соизволила пояснить, что разговаривать со мной будет «сам» и Семен Андреевич Кудряшов, заведующий отделом пропаганды.

Кудряшов на меня смотрит с отеческой любовью и укором одновременно, Громов тяжеловесно бумажки на столе перебирает. Прошел до середины кабинета, покашлял, чтобы дать понять хозяину, что прибыл.

Громов не спеша от своего занятия оторвался, окинул меня взглядом.

– Гарин? – спрашивает с властным хамством, вроде как не знает, кто я такой.

– Да, Гарин Александр Глебович.

– Понимаешь, Гарин, зачем тебя вызвали? – Громов на меня исподлобья поглядел.

Подумал, может, попробовать самому надавить, но передумал – не справлюсь. Двое их, да еще попробуй с секретарем пободайся, слишком он твердолобый, а я вроде и поспал в машине, но все равно с дороги уставший. Нет, не стоит мучиться, слишком тяжело с советскими чиновниками – непрошибаемые они.

– Нет, не понимаю, – ответил сухо.

Громов багроветь начал, по столу ладонью с размаху хряснул, из кресла вскочил:

– Да ты понимаешь, что натворил? Твои «героические» похождения – не подвиг, а грубое нарушение дисциплины! Поисковые работы велись по утвержденному плану, силами милиции, авиаторов и добровольцев. А ты взял и… влез самовольно! Да еще жизнью решил рискнуть. А если бы и тебя спасать пришлось? Почему ты не доложил, где видел потерпевших?

Нет, я понимаю, «Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?» [2] В данном случае столы. Это прямой убыток народному хозяйству. Парадоксально, но начальственный гнев меня только успокоил. Ну, выгонят из журналистов? Неужели работы не найду? Через каких‑то пять лет этот обкомовский деятель никому не нужен станет. Так что плевать я хотел на его крики и угрозы.

– Василий Петрович, я не лез – я искал. Дети пропали девять дней назад. Спасатели прочесывали одни и те же участки, теряли время. Я пытался разговаривать в отделе милиции, в администрации, у авиаторов – везде помочь отказались, несмотря на то, что я объяснял, что детей я на острове видел, и что их не могло унести далеко. Вы считаете, я должен был сидеть, пока мальчики умирают от голода? А как же долг каждого советского человека прийти на помощь терпящему бедствия, тем более ребенку?

Ну, да, не на того я напал.

– А если бы ты сам пропал? Кто бы отвечал? Ты не спасатель, не сотрудник МВД – ты журналист! Твоя задача – писать, а не разыгрывать из себя Чапаева! Времена рыцарских поединков давно прошли.

– Василий Петрович, надо признать: человек действовал из лучших побуждений. И результат есть – люди спасены. Может, стоит взглянуть на это как на… инициативу снизу? – попытался смягчить атмосферу Кудряшов.

– Инициатива снизу, Семен Андреевич, когда она в рамках партийной дисциплины – это хорошо. А когда она ломает установленный порядок – это анархия! Кто дал ему право игнорировать штаб поисков? – вызверился большой начальник.

– Я не игнорировал штаб, – объяснил я, – Нельзя игнорировать то, чего нет. За поиски отвечал всего один человек. Первым делом я обратился к нему. Слушать меня он не стал, хотя я прямо указал, где нужно провести поиск. Если бы остров проверили профессионалы, я бы сам на него даже и не подумал переправляться. Но сидеть, сложа руки, зная, что без помощи умирают дети. Простите, но этому меня ни школа, ни комсомол, ни партия не учила. Если честно, то я очень удивлен происходящим разговором.

– «Сидеть, сложа руки», – передразнил меня чиновник, – Ты, товарищ Гарин, играешь с огнем. Твои репортажи – это не трибуна для критики партийных решений. Спасатели работали по инструкции. А ты создал прецедент: теперь каждый захочет «спасать по‑своему». Чем это закончится? Хаосом?

– А я, товарищ Громов, партию в своих статьях никогда не критиковал. Для таких обвинений нужны конкретные факты, а не голословные выдумки. Я не знаю, какие инструкции привели к тому, что дети девять дней не могли получить помощи, но, если понадобится, я еще раз поступлю аналогичным образом. И странно, Василий Петрович, вот вы говорите об инструкции, но разве главная цель инструкции – не люди? Если система дает сбой, разве грех ее подправить, поступить по совести советского гражданина? – я тоже умею в словоблудие, так что хрен меня подловишь, товарищ второй секретарь.

– Система не дает сбоев, Гарин. Сбоят отдельные личности, которые считают себя умнее коллектива. Ты думаешь, один такой сознательный? А если завтра кто‑то решит «подправить» план сева или график завода? Где граница? – начал закипать чиновник.

– Аналогия неуместна, я не собираюсь лезть в план сева или график работы завода. Никакого отношения к ним спасение детей не имеет.

– Давайте найдем компромисс, товарищи. Александр, вы лучше напишите материал о героизме спасателей, упомяните, что были этому свидетелем. Без акцентов на ошибках, – опять ожил Кудряшов.

– Извините, Василий Петрович, но этот разговор только укрепил меня в том, что спасательная операция была организована откровенно неумело. Нужно было просить помощи у профессионалов, организовывать взаимодействие с авиаторами. Я видел, как теряли время. Я видел, как матери пропавших детей плакали. Правда важнее, чем комплименты тем, кто их не заслуживает. Любые действия сами по себе ничего не значат, важен результат.

– Правда, Гарин, в том, что ты поставил под удар авторитет партийного руководства района и области. Тебя не просили быть героем. Ты должен быть журналистом. И если ты не понимаешь разницы, то нам придется обсудить твою дальнейшую работу в газете. Пойми на будущее, нам не нужны герои‑одиночки. Нам нужны коллективные победы, – припечатал начальственным мнением секретарь.