Игрушки лешего - Луговцова Полина - Страница 2

Они с ней были очень разные – и внешне, и по характеру. У мамы все эмоции отражались на лице и читались в жестах; в разговоре она всегда размахивала руками, и Эву поражала ее способность жестикулировать, удерживая стакан кофе или чая и при этом не проливать ни капли. Если же мама выходила из себя, то начинала так часто и порывисто вскидывать руки, что становилась похожа на приготовившуюся к атаке кошку. Само собой, она ни на кого не нападала, но в такие моменты Эва старалась держаться от нее подальше. А еще мама обладала способностью очаровывать людей, когда ей это требовалось – например, нужно было куда-то пройти без очереди или выторговать на рынке товар подешевле. В такие моменты ей могла бы позавидовать самая талантливая актриса, и это восхищало Эву. Она втайне надеялась, что когда-нибудь мамино обаяние проявится и у нее, но, увы, общаться с людьми ей удавалось с трудом, и понравиться кому бы то ни было желания не возникало. Для нее было гораздо привычнее оставаться незаметной, поэтому она даже косметикой почти не пользовалась и одевалась неброско – в джинсы и необъятные джемпера тусклых расцветок, которые выглядели выцветшими и поношенными, а кое-где в них зияли прорехи.

Время от времени мама окидывала Эву пристальным взглядом и говорила:

– Ужасно выглядишь! Выброси уже это старье и купи себе нормальную одежду. Или хотя бы дырки залатай. Ну позор же!

Эва неизменно закатывала глаза и приводила в свою защиту один и тот же аргумент:

– Это не старье, просто стиль такой!

– А-а, вон оно что! – кивала мама, делая вид, что поняла, но вскоре все повторялось. Иногда она пыталась заманить Эву в какой-нибудь модный бутик и навязать ей одежду по своему вкусу. Пару раз у нее это получилось, но выбранные мамой наряды долгое время висели в шкафу Эвы с несрезанными ярлыками и этикетками, ни разу не надетые, и в конце концов мама стала носить их сама: у них с Эвой был один размер и рост. На этом их сходство заканчивалось. Что удивительно, Эва не походила ни на кого из своих близких родственников и на больших семейных торжествах чувствовала себя вороной, затесавшейся в чужую птичью стаю: ей ни разу не встретилось там никого с такими черными глазами и темными вьющимися волосами, как у нее. Она даже заподозрила, что не родная своим родителям, и как-то раз, собравшись с духом, спросила об этом у бабушки, а та с заговорщическим видом подтвердила, что в годовалом возрасте ее нашли в поле, где перед этим стоял цыганский табор. Правда, после этих слов бабушка с улыбкой призналась, что пошутила, и посоветовала Эве не забивать голову всякой ерундой.

Легко сказать «не забивай», если и мать, и отец светлоглазые и русоволосые! И вот теперь выяснилось, что бабушка была все-таки не родная. Эва никак не могла осознать это и решительно не хотела видеть другую, «настоящую» бабушку, однако ей пришлось поехать, несмотря на то, что она уже достигла совершеннолетия и теоретически вполне могла бы отказаться.

Почему же она согласилась? Побоялась сказать «нет»? Точно не поэтому. Скорее, из-за дурного предчувствия. Если уж ему суждено сбыться, Эве не хотелось бы оставлять маму одну в беде. Валерий и Тарасик, конечно, не в счет, ведь они чужие.

Всю дорогу Эва с отсутствующим видом смотрела в окно, воткнув в уши наушники и слушая без разбору все, что выдавала Яндекс Музыка, лишь бы было чем заглушить разговор мамы с Валерием и подвывание Тарасика, требовавшего внимания. Приземистые и монументальные здания центра города быстро сменились яркими, как подарочные коробки, многоэтажками новостроек, за ними проплыли добротные дома коттеджных поселков, но вскоре город остался позади вместе с грозовыми тучами. Дальше потянулся однообразный пейзаж из полей и березовых лесов, где глазу не за что было зацепиться, и Эве стало совсем скучно. Утешало одно: никто ее не тревожил. Так прошел примерно час пути, а потом природа стала более живописной, как и обещал отчим. С одной стороны шоссе замелькали пушистые сосны, с другой – заблестела река. Залюбовавшись видом, Эва почувствовала себя вполне комфортно, даже дурное предчувствие рассеялось, освободив место надежде на то, что все у них будет хорошо. Успокоившись, она задремала, но внезапно ее разбудил пронзительный рев Тарасика, пробившийся сквозь музыку в наушниках.

Оказалось, что Тарасику вдруг приспичило выйти по малой нужде.

– Потерпи немного, мы почти приехали, – увещевала его мама, выглядывая из-за переднего сиденья.

– Не могу терпеть! – требовательно вопил Тарасик, терзая замызганного плюшевого медведя, которого везде таскал с собой.

– Да в чем проблема? Сейчас приторможу, – отозвался Валерий, сбрасывая скорость и прижимаясь к обочине дороги. Автомобиль подскочил на выбоине, слегка накренился и резко остановился.

– Эва, выйдешь с ним? – Мамино лицо расплылось в слегка просительной ласковой улыбке.

– Я сам! – воскликнул Тарасик, дергая дверную ручку, но дверь не открылась: с его стороны она была заблокирована и открывалась только снаружи.

Эва с тяжелым вздохом распахнула дверцу, выбралась из машины и, обойдя ее сзади, выпустила Тарасика, но не успела она взять его за руку, как тот вывернулся и побежал в лес, начинавшийся в паре метров от дороги.

– Стой! Куда ты? – Она устремилась за ним, но вскоре потеряла его из виду.

– Не подходи и не подсматривай! – крикнул он, спрятавшись за толстым сосновым стволом.

– Ладно, я не смотрю! Только давай быстро! – крикнула Эва в ответ, поворачиваясь к лесу спиной и скрещивая руки на груди. Ее взгляд случайно уперся в их большой серебристый автомобиль, и она увидела маму и Валерия, склонившихся друг к другу так близко, словно они целовались. Потупившись, Эва принялась ковырять землю носком кроссовки, с тоской думая о том, что вот так бездарно и пройдет для нее весь отдых: наверняка мама и отчим не раз отошлют ее погулять с Тарасиком, чтобы самим остаться наедине. А ведь это настоящая пытка! Капризный и своевольный, с непредсказуемым поведением, он чуть что начинал ныть или бежал жаловаться на нее своему папаше. С тех пор как отец развелся с мамой, жизнь стала Эве не в радость. И почему он поверил чьим-то сплетням? Эва не раз пыталась поговорить с ним, надеясь убедить его в том, что он поспешил с выводами, но на отца не действовали никакие убеждения. Ну а теперь уже поздно: мама вышла замуж за Валерия и тем самым сожгла за собой все мосты.

«Впрочем, каждый вправе распоряжаться своей жизнью так, как считает нужным, в том числе и я», – подумала Эва, вспомнив, что решила к началу учебного года снять для себя отдельную квартиру: благодаря финансовой поддержке отца она могла себе это позволить. Правда, мама пока об этом не знает. Надо будет выбрать подходящий момент, чтобы сообщить ей о своем скором переезде.

Где-то неподалеку громко затрещала ветка, отвлекая Эву от раздумий. Что удивительно, звук доносился не снизу, а сверху. Вскинув голову и оглядевшись, Эва заметила сосну с сильно накренившейся макушкой. В густой кроне что-то трепыхалось, гораздо более крупное, чем птица или белка.

– О нет! – вскрикнула Эва, срываясь с места и со всех ног бросаясь к сосне, на макушке которой, дрыгая ногами, болтался взъерошенный Тарасик.

– Господи, как ты там оказался?! Слезай немедленно! – Обхватив руками ствол, она поставила ногу на сучок и собралась лезть за братом, хотя и понимала, что вряд ли ей удастся таким образом уберечь его от падения: уж слишком хлипким выглядело деревце, и двоих оно вряд ли выдержит. Но что еще ей оставалось делать? Не могла же она просто стоять и ждать, когда он упадет?!

В этот момент макушка сосны накренилась еще сильнее, а затем устремилась к самой земле, цепляясь за соседние сосны; те заходили ходуном, захрустели и рассыпались дождем иголок и шишек. В следующий миг воздух завибрировал от оглушительного вопля Тарасика, заливистого, как боевой клич индейского вождя из племени улулу.

И вдруг все стихло. Казалось, что весь лес застыл, точно заколдованный.

Какое-то время Эва стояла, не в силах шелохнуться и не решаясь взглянуть туда, куда рухнула сломанная макушка сосны вместе с Тарасиком, но вскоре краем глаза она заметила движение в том месте и повернулась. Из кучи ветвей, лежавших на земле, высунулась изумленная и глупая физиономия Тарасика. Его блестящие хитрые глазенки на секунду остановились на Эве, а затем испуганно забегали. Вероятно, он опасался трепки, понимая, что за такое ему может здорово влететь. Судя по всему, у него ничего не болело, иначе он голосил бы на весь лес. Обычно Тарасик горестно рыдал даже над незначительными царапинами. Если молчит, значит, с ним все в порядке.