Маркиза из усадьбы Карантар - Соколова Надежда - Страница 6

Отец хмыкнул, удовлетворенный, но не показавший этого. Он только чуть пригубил вино и поставил кубок обратно, тяжело, с глухим стуком о дуб. Лицо его осталось непроницаемым, но я знала этот хмык – он означал: «Добро, сделано как надо». Он никогда не хвалил напрямую, считая похвалу баловством, которое портит детей. Но хмык был высшей оценкой.

Мать положила свою тонкую руку мне на запястье. Рука была прохладной, с выступающими венами и тонкой, почти прозрачной кожей, усыпанной мелкими пигментными пятнами. От нее пахло все той же лавандой – она любила этот запах и клала сухие цветы в сундук с одеждой, так что все ее вещи пропахли им насквозь.

– Мы знаем, что ты всё устроишь наилучшим образом, дочка. – Голос ее был мягким, успокаивающим, но пальцы чуть сжались на моем запястье, и я поняла: она не столько хвалит, сколько закрепляет договоренность. Чтобы я не забыла, чтобы не передумала. – Ты у нас крепкая хозяйка. Всегда была. Еще в детстве, помню, ты свои игрушки по местам раскладывала, никому не давала раскидывать. И сейчас так же – все у тебя по полочкам.

«Крепкая хозяйка», – эхом отозвалось во мне, и я чуть не усмехнулась, но вовремя прикусила губу. На Земле я сводила баланс, считала прибыль, увольняла нерадивых сотрудников и договаривалась с арендодателями о снижении ставки. Здесь я балансирую между родственными обязательствами, традициями, которые мне чужды, и желанием просто закрыть дверь, запереться в своих покоях и не видеть никого до следующего солнцестояния. Крепкая хозяйка. Да, наверное. Только хозяйство у меня теперь другое, и масштабы другие, и инструменты – не электронные таблицы, а амбары, полные зерна.

Я мягко освободила запястье из материнских пальцев, чтобы взять кубок. Жест был плавным, необидным – я просто потянулась за вином, которое не собиралась пить, но это позволило мне убрать руку, не создавая неловкости.

– Спасибо за доверие, – произнесла я нейтрально, тем самым тоном, которым в кофейне отвечала на комплименты: вежливо, но без вовлеченности.

И подняла взгляд, ловя через три человека обеспокоенный взгляд моей сестры Лии. Она сидела с детьми, вся раскрасневшаяся, с выбившимися из-под чепца волосами. Старший мальчик рядом с ней ковырял ложкой в тарелке, размазывая кашу, девочка тянулась к куску хлеба, перепачканному ягодным соком. Лия смотрела на меня поверх их голов, и в глазах ее была тревога – не за себя, за дочь. Она слышала разговор, она знала, что мать уже предложила забрать девочку в усадьбу, и боялась моего ответа.

Я едва заметно кивнула ей. Движение было маленьким, почти неуловимым – просто чуть склонила голову, встретившись с ней взглядом. «Не волнуйся. Твой ребенок не станет разменной монетой. Пока что». Я не знала, поймет ли она, но ее плечи чуть расслабились, и она отвернулась к детям, поправляя на младшем одеяльце.

Беседа за столом, подхваченная родительским «стартом», оживилась, превратившись в гул взаимных жалоб, скромных похвал и осторожных расспросов. Теперь, когда мать и отец задали тон, все почувствовали себя свободнее. Слева от меня тетя Марго что-то втолковывала соседке о том, как трудно нынче с хорошей шерстью, и как дорого берут ткачи, и что у Анны совсем износилось платье, а у Клары и вовсе одно на выход. Справа дядюшка Бертран кашлял в кулак и жаловался на сырость в своем доме, который, по его словам, «совсем разваливается, а починить не на что». Дальше, вдоль стола, переговаривались кузены, обсуждая цены на ярмарке и то, что купцы стали запрашивать втридорога.

Я откинулась на спинку «трона», позволяя волне разговоров прокатиться мимо. Бархатная подушка мягко приняла мою спину, и я позволила себе на мгновение прикрыть глаза, делая вид, что слушаю отца, который снова заговорил о чем-то с соседом слева. В голове уже выстраивался мысленный список, аккуратный, по пунктам, как я любила:

Лекарь Генрих. Вернется через неделю, не раньше. Отправить его к кузине Эллен сразу по возвращении, но велеть осмотреть сначала всех в деревне – мало ли, лихорадка могла вернуться. Мальчику поможет, если не запустили совсем. Если запустили – ничего не сделает, но попытка будет зачтена.

Зерно. Сводки через неделю. Посчитать, сколько у меня в амбарах, сколько можно отдать без ущерба для продаж и собственных нужд. Отдать не просто так, а под запись, под будущие поставки или работу. Пусть отрабатывают, если хотят есть. Инвестиция в стабильность, но не благотворительность. Благотворительность развращает, я это знала по опыту.

Племянница. Лия, девочка, лето. Самый сложный пункт. Если взять – мать будет довольна, Лия напугана, девочка – обуза и ответственность. Если не взять – мать обидится, Лия будет бояться, что я отвергла ее ребенка. Надо подумать. Может, взять на две-три недели, в конце лета, показать девочке библиотеку, поучить немного, но не брать на полное попечение. Чтобы и матери было облегчение, и я не сходила с ума от детского шума в доме.

Я открыла глаза и обвела взглядом зал. Очередные пункты в долгосрочном плане управления кризисами под названием «Семья». Где-то в груди шевельнулась усталость, глухая и тяжелая, как тот камень, что лежал в фундаменте этой усадьбы. Но я знала: это только начало. Впереди был еще весь вечер, и тосты, и разговоры, и просьбы, и намеки, и долгие проводы. Я сделала еще один глоток воды и снова улыбнулась, потому что ко мне уже пробиралась троюродная сестра с вопросом о том, не осталось ли у меня старой детской одежды – «совсем малышам, Ариадна, ты же понимаешь, как трудно растить детей, когда цены такие».

Наконец, последние гости, зевнув и поблагодарив, потянулись в боковые флигели, где для них были приготовлены комнаты. Сегодня они все переночуют в усадьбе, а уже завтра, после завтрака, вернутся в свои дома. Не сказать, что я была рада такой традиции, но потерпеть многочисленную родню два-три раза в год могла. Я, ощущая приятную усталость в спине от долгого сидения в неподвижной позе и легкую головную боль от постоянного шума, медленно пошла по главной лестнице на второй этаж, мечтая о тишине, теплой ванне с лавандой и одиночестве. Еще пара минут – и я была бы в своей башне, за тяжелой дубовой дверью с железными засовами, закрытой для всего мира. Но не успела я сделать и десяти шагов по прохладной каменной галерее, ведущей в личные покои, как из глубокой тени у высокой готической колонны появилась Лия.

– Ариадна, подожди минутку, можно? – ее голос был тихим, но настойчивым, звучал немного хрипло после долгого вечера.

Я остановилась и оперлась плечом о прохладный камень стены. Бежать было уже некуда – Лия стояла между мной и лестницей на второй этаж, и обойти ее, не сделав вид, что я нарочно избегаю разговора, было невозможно. А делать вид я устала. Весь вечер я только и делала, что изображала радушие, и сейчас, в полумраке галереи, где факелы горели вполсилы, экономя воск, мне хотелось только одного: сбросить туфли, вынуть шпильки из волос и закрыть за собой тяжелую дубовую дверь. Но Лия стояла передо мной, и в ее светлых глазах было что-то такое, что заставляло меня остаться.

Галерея тянулась вдоль всего второго этажа, соединяя главную лестницу с башней, где располагались мои покои. Здесь было прохладно даже летом – каменные стены толщиной в метр не прогревались никогда, и воздух пах сыростью, старым деревом и железом факелов. Высокие готические колонны, на которые опирались своды, уходили вверх, теряясь в темноте, и тени от них ложились на пол длинными, дрожащими полосами. Где-то внизу, в зале, еще слышались голоса – слуги убирали со столов, гости расходились по флигелям, но здесь, наверху, было тихо, только факелы потрескивали и где-то далеко скреблась мышь.

Лия стояла передо мной, и я могла рассмотреть ее при свете факелов так, как не видела за столом. Платье ее, простое, из добротной, но немодной шерсти цвета охры, было аккуратно подшито по краям рукавов и подола – я заметила, что строчка была неровной, явно домашней, не мастерской. Она перешивала его сама, наверное, в который раз, приспосабливая под растущий живот. Ткань на локтях чуть поистерлась до белесых пятен, но дыр не было – Лия следила за одеждой, потому что другой не было. Живот выпирал вперед округлым, твердым шаром, и она, кажется, даже не думала прикрывать его шалью или скрывать позой, как это делали бы другие дамы в ее положении. Она стояла прямо, держа руки на поясе, и в этой позе чувствовалась привычная уверенность женщины, которая родила троих и знает, что с четвертым справится.