Маркиза из усадьбы Карантар - Соколова Надежда - Страница 7

В одной руке она сжимала небольшой льняной сверток – я сразу узнала ткань, это были салфетки с моего стола, тонкие, с вышитыми уголками. В свертке угадывались очертания чего-то плотного – похоже, остатки миндальных пирожных и засахаренных фруктов с общего стола, ловко припрятанные для своих ребят. Я видела, как за столом она незаметно, под салфеткой, перекладывала сладости в карман, и никто, кроме меня, этого не заметил. Или заметили, но промолчали – бедная родня всегда так делает, прячет еду, потому что дома детей кормить нечем.

– Ты проворна, как горная серна, несмотря на все, – сказала я беззлобно. Камень холодил даже сквозь бархат платья, и я чуть поежилась, но не подала виду.

– Иначе не управиться с моей оравой, – она улыбнулась своей открытой, чуть усталой улыбкой, от которой легкие лучики морщин разбежались от глаз. Улыбка у Лии была теплой, настоящей, не такой, как мои дежурные оскалы на гостей. – Спасибо за прием. Правда, спасибо. Дети наелись до отвала, я давно не видела их такими сытыми. Старший все уши прожужжал про фазана – говорит, у нас такого не едали.

Она подошла ближе, и в свете факелов я разглядела мелкие веснушки на ее носу – они всегда проявлялись летом, сколько я ее помнила, – и легкую отечность вокруг глаз. Следы долгой дороги и беременности, когда организм держится из последних сил, но виду не показывает. От нее пахло дорожной пылью – тонкий слой серой пыли покрывал подол платья и плечи, – детской притиркой из ромашки, которой она, видно, мазала младшего перед сном, и тем особым, чуть сладковатым теплом, которое всегда исходит от беременных. Ее руки, которые она протянула ко мне, были красными, натруженными, с обкусанными ногтями и мозолями на ладонях – руки женщины, которая стирает, убирает, готовит и управляется с тремя детьми без прислуги.

Глаза ее, такие же светлые, как мои, но более живые, менее отстраненные и более беззащитные, смотрели на меня со смесью благодарности и привычной, почти инстинктивной надежды. Она смотрела на меня, как смотрят на старшую сестру, которая всегда была умнее, удачливее, богаче, и ждала – то ли помощи, то ли просто доброго слова.

– Норберт шлет свои извинения и поклоны, – продолжила она, понизив голос до доверительного шепота, хотя вокруг кроме нас в галерее никого не было. Тени от факелов плясали по стенам, и где-то далеко, внизу, хлопнула дверь – последняя, наверное, гость ушел во флигель. – Нога заживает плохо, кость, видно, неправильно срослась. Он злится, как раненый вепрь в капкане. Мечется по комнате, ругается, а сделать ничего не может. Я ему говорю: лежи, не дергайся, а он только злее становится.

Она вздохнула и поправила сверток в руке, перекладывая его поудобнее.

– Боюсь, ему еще долго не ходить не то что на охоту – по поместью толком объехать. А арендаторы, сама знаешь, народ такой: чуть ослаб – уже и не слушаются, и не платят, и скотину не кормят как надо. Он места себе не находит, рвется, а встать не может. А это… – она запнулась и посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнула та самая надежда, которую я боялась увидеть. – Ты сама понимаешь.

Я понимала. Охота для мелкого дворянина вроде Норберта – не развлечение, а способ пополнить погреб и сделать запасы на зиму. Мясо дичи, шкуры, жир – все шло в дело. Сломанная нога означала не только расходы на лекаря и костоправа, но и потенциальные проблемы с провиантом, ослабление контроля над арендаторами и, как следствие, уменьшение и без того скромных доходов. А с четвертым ребенком на подходе каждый кусок мяса был на счету.

– Дети? – спросила я, уже мысленно прикидывая, какой именно излишек зерна из своих амбаров можно будет ненавязчиво переправить к ним осенью, под видом традиционной помощи после недорода. Рожь или пшеницу? Рожь сытнее, но пшеница дороже, и ее можно продать, если не отдавать. Нет, рожь – от нее больше толку, из нее хлеб, каша, да и на прокорм скоту остатки пойдут. Пару мешков, не больше, чтобы не разбаловать, но чтобы хватило до зимы. И сколько шкур из зимней выделки отправить им на одежду? Прошлогодние овчины еще лежат в кладовой, хорошие, теплые, на детские тулупчики как раз пойдут. И на рукавицы, и на шапки. Надо будет велеть ключнице отобрать штук пять помягче, без проплешин, и завернуть в холстину, будто так и задумано было.

– Славные, здоровые, слава богам. – Лия улыбнулась той особенной материнской улыбкой, которая появляется, когда говоришь о детях. – Младший, Томмин, все спрашивал, когда мы поедем «к тете в большой-большой замок». Для них это… ну, знаешь. Настоящее приключение. Простор, сладости, которые я не могу позволить себе готовить часто, новые лица, даже служанки кажутся им принцессами. – В ее голосе звучала и гордость за своих ребятишек, которые так радуются жизни, и та самая приглушенная горечь постоянной экономии, которая заставляла радоваться даже такому вынужденному, формальному гостеприимству. Я знала этот тон – им говорят женщины, которые отказывают себе во всем, чтобы дети были сыты и одеты, и для которых кусок пирожного становится событием на месяц.

Я кивнула, глядя куда-то мимо ее плеча, в темное, отражающее нас окно в конце галереи. Стекло было мутным, старым, в свинцовом переплете, и в нем дрожало наше отражение – две женщины в полумраке, одна в тяжелом бархате, другая в потертой шерсти, и между ними расстояние в несколько шагов и целая пропасть жизней. За окном была ночь, черная, безлунная, только где-то далеко, в деревне, мерцали редкие огоньки.

Эти визиты были для нее и детей глотком воздуха, возможностью немного пожить в ином, более безопасном и обеспеченном мире, где пахнет не коптящим салом и кислыми щами, а, например, сушеными травами, воском и старыми книгами. Где стены не давят, где есть лестницы, по которым можно бегать, и залы, в которых можно спрятаться. Я помнила, как в первое лето, когда я только оказалась в этом теле, дети Лии носились по галереям с таким восторгом, будто попали в сказку. Они трогали гобелены пальцами, завороженно разглядывая вытканных оленей, и шептались о том, что здесь, наверное, живут привидения.

И потому, даже понимая, как они выматывают меня – их крики, топот, вечные просьбы и вопросы, – я не могла ей отказать и пыталась сделать их жизнь здесь немного комфортнее. Я велела постелить в детской комнате мягкие тюфяки, поставить кувшин с молоком на ночь, принести игрушки, которые остались от моего детства этого тела – деревянных лошадок, кукол в тряпичных платьях, кубики с буквами. Я распорядилась, чтобы кухня всегда держала для них что-нибудь сладкое, а няньки не слишком одергивали, если они шумят.

Это была не просто тягостная традиция. Это был один из немногих якорей, связывающих меня с этой жизнью, с этими людьми, с ролью Ариадны горт Карантар, которую я не выбирала, но в рамках которой научилась действовать с минимальными эмоциональными потерями и максимальной практической эффективностью. Лия и ее дети были настоящими – не теми родственниками, что приезжали с расчетом в глазах, а просто живыми людьми, которые радовались простым вещам. И ради этого стоило терпеть шум и суету.

– Завтра, после завтрака, зайди ко мне в кабинет перед отъездом, – сказала я уже более мягко, пряча руки в широкие бархатные рукава. Там, в складках ткани, было тепло и уютно, как в маленьком убежище. – У меня собрались кое-какие вещицы для ребят – книги с картинками, которые заказали для библиотеки, да не подошли. Томмину, может, понравятся – там про рыцарей и драконов. И пара новых трактатов по травничеству для тебя. – Я посмотрела на нее, и в голосе моем прозвучало то, что я редко позволяла себе с другими – тепло. – Чтобы было чем заняться долгими вечерами, пока Норберт хромает по кабинету и ворчит на жизнь.

Я знала, что Лия любит возиться с травами. У нее в поместье был маленький садик, где она растила мяту, ромашку, зверобой, и она умела делать настойки и мази не хуже моего лекаря. Книги, которые я заказывала для себя, часто были сложными, учеными, но среди попадались и такие, где простым языком объяснялось, как сушить коренья и смешивать сборы. Я откладывала их для нее, зная, что это единственная роскошь, которую она может себе позволить, – знания.