Маркиза из усадьбы Карантар - Соколова Надежда - Страница 5

– За семью! – гулко ответил зал, и звон посуды на мгновение заглушил назойливое хлопанье двери из прихожей, которое все еще доносилось сюда сквозь толщу стен и голосов. Сотни рук потянулись к кубкам, сотни глоток сделали глоток, и на мгновение воцарилась тишина – та особая тишина, когда все пьют одновременно и только слышно, как булькает вино, переливаясь из кубков в глотки.

Ели первое время в почтительном молчании, нарушаемом лишь звоном ножей о тарелки и приглушенными просьбами передать то или иное блюдо. Я слышала, как справа от меня кто-то шепотом просил хлеба, как слева ложечка звякнула о миску с овощами, как где-то в дальнем конце ребенок поперхнулся и закашлялся, а мать зашикала на него, призывая к тишине. Я сосредоточенно резала кусок фазана – мясо было суховатым, как всегда бывает у дичи, если ее чуть передержать, – чувствуя, как напряжение за столом постепенно сменяется обычным для таких собраний деловым настроем. Сначала еда, потом разговоры. Сначала насыщение, потом просьбы. Так было заведено, и все знали этот порядок.

И как только основные порции были разобраны, когда вепрь лишился половины своего бока, а фазаны – грудинок и ножек, когда хлебные корки захрустели на зубах и дети перепачкались в ягодах, мать, сидевшая по мою правую руку, мягко, но неумолимо начала.

Мать – женщина с гладко зачесанными седеющими волосами, уложенными в тугой узел на затылке, в темно-сером платье, единственном своем приличном наряде, который я помнила с детства этого тела, – повернулась ко мне всем корпусом. Глаза у нее были светлые, выцветшие, но взгляд – цепкий, как у птицы, высматривающей зерно в траве. Она не повышала голоса, говорила тихо, почти ласково, но каждое слово падало в тишину, и ближайшие соседи затихли, прислушиваясь.

– Ариадна, милая, – голос ее звучал заботливо, но я знала эту интонацию. Столько лет в бизнесе, столько переговоров с поставщиками, которые сначала хвалили мою кофейню, а потом просили скидку. – Прекрасный прием. Ты так радеешь о семье. Это трогательно.

Она сделала паузу, и я физически ощутила, как воздух вокруг нас сгустился. Отец слева от меня замер, перестав жевать. Мать продолжила:

– Кстати о семье… у кузины Эллен младший совсем зачах. – Она вздохнула, прикладывая салфетку к уголкам губ, хотя там ничего не было. – Ты же знаешь Эллен, бедняжка совсем извелась. Ребенок кашляет, не спит ночами, а местный знахарь только травки какие-то сует, и все без толку. Твой придворный лекарь, говорят, творит чудеса с травами. – Она посмотрела на меня с той особенной материнской интонацией, которая означала: ты не можешь отказать, я же твоя мать. – Не смогла бы ты его к ним направить? Конечно, я понимаю, он занят, у тебя свои заботы, но родня ведь. Кровь. Эллен так убивается, что сердце разрывается.

Я отодвинула тарелку на дюйм, давая себе секунду. Фазан остывал, жир на подливе начинал застывать тонкой пленкой. Я посмотрела на мать, потом на отца, который делал вид, что изучает узор на своем кубке, но краем глаза следил за нами.

– Лекарь Генрих сейчас в отъезде, матушка. В деревнях на севере поместья народ скосила лихорадка. – Я говорила спокойно, деловито, как объясняла клиентам, почему их любимый сорт кофе временно отсутствует в меню. – Дети болели, старики слегли, пришлось отправить его туда с настойками и сборами. Я получила весточку вчера: лихорадка отступает, но он еще нужен там. Но как только он вернется, я передам ему твою просьбу о мальчике. Думаю, через неделю-полторы, если дороги позволят.

Мать моргнула, переваривая информацию. Неделя-полторы – это было не сразу, но и не отказ. Она кивнула, принимая, но я знала, что это только начало.

– О, это было бы милостиво, – сказала она, и в голосе ее проскользнула та нотка, которая означала: первая просьба удовлетворена, можно переходить ко второй. – И еще о твоей племяннице, дочери Лии. – Она чуть повернулась, указывая взглядом в дальний конец стола, где Лия, раскрасневшаяся от жары и вина, пыталась утихомирить младшего, который тянул руки к чужой тарелке. – Девочке уже семь, посмотри на нее – она же дикарка растет, бегает по двору, чулок не напасешься. Пора бы думать о наставнице. А ты сама прекрасно образована, у тебя книги, ты языки знаешь… Могла бы взять ее в замок на лето? Облегчило бы сестре бремя, а девочке дало бы старт. – Мать подалась чуть вперед, и я почувствовала запах ее духов – лаванда и еще что-то терпкое, старое. – Всего на лето, Ариадна. Лия потом скажет тебе спасибо, и девочка приобщится к культуре. Ну что тебе стоит?

Я сделала глоток воды из своего кубка – простой ключевой воды, которая стояла у меня под рукой в отдельном кувшине. Вода была холодной, с привкусом серебра, и на мгновение прочистила голову. Слева от меня отец тяжело переложил нож с одной стороны тарелки на другую. Жест, который я уже научилась распознавать: он готовился вступить в разговор.

– Обсудим после праздника, мама. – Я поставила кубок на место и посмотрела матери прямо в глаза. – Отдельно. Я не могу ничего обещать сходу. Мне нужно подумать, посмотреть расписание, понять, чем я могу быть полезна. Лето – время сбора трав, работы в саду, у меня свои планы.

Мать открыла рот, чтобы возразить, но тут в разговор вступил отец. Его низкий голос, всегда звучавший как отдаленный гром, когда он был недоволен, заставил смолкнуть разговоры на ближнем конце стола. Даже те, кто делал вид, что не слушает, замерли, уткнувшись в тарелки.

– Урожай в этом году – жалкое зрелище, – проворчал он, не глядя на меня, уставившись в свое вино, будто там можно было прочесть будущее. Голос его был густым, с хрипотцой, которая появлялась, когда он волновался или злился. – Дожди шли не в то время. У Бертольда в низине все вымокло – рожь полегла, почернела, собирать нечего. У Гарольда – градом побило за два дня до жатвы. Поля как после битвы. – Он покачал головой, и седые волосы его блеснули в свете свечей. – Нужно будет смотреть на запасы зерна. Всем.

Он многозначительно ударил пальцем по столу рядом со своим кубком. Удар был глухим, но весомым, и я почувствовала его вибрацию через дубовую столешницу.

– А то запасешься на десять лет вперед, – он повернул голову и впервые за вечер посмотрел прямо на меня, и взгляд его был тяжелым, как камень, – а родня пухнет с голоду. Непорядок.

В его словах не было прямой просьбы. Было констатирование факта, который обязывал меня, как самую обеспеченную в роду, этот факт исправить. Отец не просил – он ставил перед фактом, и делал это так же естественно, как дышал. Я смотрела на его руку, лежащую на столе рядом с кубком, – грубую, исчерченную морщинами, с крупными суставами, распухшими от старости и тяжелой работы в молодости. Руку человека, который всю жизнь прожил в этом мире, принимая его правила и не пытаясь их изменить. Он не понимал, почему я веду хозяйство иначе, но не спорил – пока результаты говорили сами за себя. А теперь результаты говорили о том, что у меня есть лишнее, а у других нет, и это лишнее должно быть распределено.

Меня слегка подташнивало от тяжелой пищи и этого прямого давления. Фазан лежал в желудке плотным комком, жирная подлива отдавала горечью во рту, а вино, которое я почти не пила, все равно чувствовалось на языке сладковатым привкусом. Я отодвинула тарелку чуть дальше, чтобы не видеть остывающее мясо, и сделала глоток воды, надеясь, что холод собьет тошноту.

– Сводки по урожаю со всех угодий я жду к концу недели, отец, – сказала я ровно, глядя на его руку, а не в глаза. – Тогда и будет видна общая картина и объемы необходимой помощи. Я не допущу, чтобы на землях Карантара кто-то голодал.

Это была не эмоция, не порыв благотворительности, не желание прослыть доброй. Это было холодное, управленческое решение, продиктованное опытом прошлой жизни. Голодные люди – это бунты, болезни и упадок производительности. Я помнила, как в моем городе на Земле закрывали заводы и люди выходили на улицы с плакатами. Здесь не было плакатов и митингов, здесь были вилы и факелы, и горели амбары, а не автомобили. Помощь – это инвестиция в стабильность, в то, чтобы мои поля и дальше обрабатывались, чтобы мои склады не разграбили ночью, чтобы через год мне было кому продать зерно по хорошей цене. Я просчитывала это так же холодно, как просчитывала закупки кофе на год вперед, когда знала, что в Бразилии был неурожай, и цены взлетят.