Маркиза из усадьбы Карантар - Соколова Надежда - Страница 4

Дети должны были сидеть на отдельном конце стола, ближе к выходу в сад, чтобы не мешали, и чтобы их можно было быстро вывести, если начнут капризничать. Для них поставили низкие скамейки и маленькие мисочки – тоже деревянные, но полегче, чтобы не перевернули на себя горячее.

Я скользнула взглядом по блюдам, мысленно оценивая меню и его подачу, как когда-то оценивала раскладку на банкетах в кофейне – все ли пропорции соблюдены, достаточно ли горячего, не переборщили ли с декором.

В центре, на огромном серебряном подносе, возлежал целиком зажаренный вепрь. Шкура его зарумянилась до хрустящей корочки, местами лопнувшей, и оттуда сочился прозрачный жир, стекающий на поднос тонкими струйками. В пасти у него торчало яблоко – кислое, зимнего сорта, которое должно было оттенять вкус мяса, но скорее служило украшением, потому что есть его никто не собирался. Вокруг головы обвивали гирлянды из зелени – петрушка, укроп, какие-то душистые травы, которые я велела нарвать в саду. Кабан смотрел на меня пустыми глазницами – глаза ему вставили из маслин, и они блестели в свете свечей почти как живые, отчего становилось слегка не по себе.

Рядом, на отдельных блюдах, лежали фазаны в полном оперении. Их хвосты веером расходились по серебру, перья переливались синим и зеленым, и птицы казались живыми, только что уснувшими. Я знала, что это мрачное украшение – оперение на жареной птице, гости будут снимать его руками, пачкаясь в жире и пепле от костра, на котором их жарили, но так было принято. Так ели их деды и прадеды, и менять традиции я не могла, как ни пыталась.

Дымящиеся окорока – три огромных куска свинины, обильно смазанные медом с горчицей. Мед карамелизовался на жаре, покрывая мясо темно-золотистой корочкой, от которой шел такой запах, что у самого стойкого слюнки могли потечь. Я распорядилась, чтобы их нарезали тонко, почти прозрачно, но повар посмотрел на меня как на сумасшедшую и сделал по-своему – толстыми ломтями, чтобы каждый гость чувствовал вес мяса на языке.

Целая рыба в желе, украшенная лимонными дольками. Рыбу привезли с юга, везли в бочках со льдом, и стоила она бешеных денег, но для такого случая я не пожалела. Желе застыло прозрачным, почти хрустальным слоем, сквозь который просвечивало розоватое мясо, а лимонные дольки – экзотика, которую я выписывала специально для такого случая, – лежали вокруг, яркие, как маленькие солнца. Пиры с пережаренным мясом и застывшим жиром были еще одним кошмаром из прошлой жизни этого тела, который я старалась смягчить, добавляя легкие блюда, зелень, свежие овощи, но полностью победить традицию тяжелой, жирной еды было невозможно.

Горы свежего хлеба – и пышные белые караваи, посыпанные мукой, с хрустящей корочкой, которая ломалась с тихим треском, если нажать пальцем, и темный, ржаной, плотный, пахнущий солодом и тмином. Хлеб лежал на деревянных досках, прикрытый льняными полотенцами, чтобы не черствел до времени.

Чаши с фруктами – яблоки, груши, первые летние ягоды. Ягоды были мелкими, кисловатыми, их только начали собирать в лесу, но они уже алели в плетеных корзинах, пересыпанные мятой, чтобы не мялись. Я знала, что дети набросятся на них в первую очередь, перепачкают соком рубашки и лица, и нянькам потом придется оттирать их мокрыми тряпками, но это была мелочь.

Овощи, тушеные в миндальном молоке с шафраном. Это блюдо стояло особняком, на отдельном подносе, ближе ко мне. Одна из моих небольших побед, попытка внести что-то легкое в этот мясной пир горой. Морковь, репа, молодой лук, немного кабачков – все это томилось в миндальном молоке, пока не становилось мягким, а шафран окрашивал его в нежно-желтый цвет и давал тонкий, чуть горьковатый аромат. Гости косились на это блюдо с подозрением – овощи без мяса казались им странной едой, почти голодной, – но я велела поставить, и пусть стоит. Может, кто-нибудь и попробует.

И, конечно, кувшины. Повсюду. Глиняные, пузатые, с узкими горлышками и широкими ручками. С вином – красным, густым, почти черным, от которого вязало во рту, и светлым, похожим на эль, легким и чуть шипучим. С медовухой, которую так любили дядюшки – сладкой, хмельной, ударяющей в голову быстрее любого вина. И несколько кувшинов с обычной водой – ключевой, холодной, которую я велела приносить каждые полчаса. Простая моя прихоть, которую гости считали чудачеством, но я помнила, как на первых порах задыхалась от их привычки запивать жирное мясо сладким вином и мучилась жаждой, которую нечем было утолить.

Я села в кресло, и зал вокруг меня зашевелился, задвигался, зашумел. Гости рассаживались, толкались локтями, перекрикивались через стол, хватали хлеб, наливали вино. Кто-то уже запустил руку в миску с ягодами, несмотря на то, что церемония еще не началась. Дети повисли на скамейках, визжа и пихаясь.

Я положила руки на подлокотники, чувствуя под ладонями гладкое, отполированное дерево. Вдоль стола стоял гул – десятки голосов, сливающихся в один непрерывный шум, от которого у меня уже начинала болеть голова. Пахло едой, потом, духами, свечным воском и еще чем-то неуловимым, чем всегда пахнут большие скопления людей в замкнутых пространствах.

– Ариадна, дорогая, ты просто затмила щедростью саму королеву Лебедей! – прокричал через весь стол Эдвин, уже наливший себе второй кубок. Голос его плыл над залом, цепляясь за сводчатый потолок, и несколько человек обернулись на него с раздражением – тост был неуместен, церемония еще не началась. Но Эдвину было все равно: щеки его уже порозовели от вина, глаза блестели маслянистым блеском, а усы, закрученные в стрелки, слегка обвисли от жара свечей и выпитого. Он поднял свой кубок – оловянный, потому что золотой ему не полагался, – и салютовал мне через головы сидящих, расплескивая несколько капель на скатерть.

Я кивнула ему с той же фальшивой улыбкой, беря в руки свой тяжеленный кубок. Гранаты на нем холодили пальцы, и я чуть повернула его, чтобы свет заиграл на гранях камней.

– Вино с наших южных склонов, кузен. – Мой голос был ровным, спокойным, без тени той хмельной расслабленности, что звучала в его выкриках. – Надеюсь, оно тебе понравится.

Оно должно было пойти на продажу в порт, в трюмы кораблей, что уходят за море, где за него дали бы хорошую цену звонкой монетой. Но теперь утолит твою жажду. Я знала это, когда отдавала распоряжение: три бочки снять с подвод, что готовились к отправке, и оставить для пира. Торговец в порту будет ждать, будет писать письма, будет недоумевать, а вино тем временем лилось в кубки родственников, которые и спасибо-то скажут сквозь зубы.

Поднимая кубок для общего тоста, я ловила на себе десятки глаз. Они были повсюду – справа и слева, из-за плеч, из-за дымящихся блюд, из полумрака дальнего конца стола. Завистливые глаза тетушек, которые прикидывали, сколько стоил этот вечер и нельзя ли выпросить хоть часть оставшейся на столах еды. Подобострастные глаза дальних родственников, которые надеялись, что я замечу их и, может быть, вспомню о них в трудную минуту. Голодные глаза кузенов, которые уже сейчас, глядя на вепря и фазанов, думали о том, как бы увезти с собой кусок пожирнее, завернув в холстину и спрятав в узлы. И глаза отца – тяжелые, темные, изучающие, с прищуром человека, который всегда ищет, к чему бы придраться.

«Арина Горторская, – думала я, сжимая пальцами ножку кубка, – ты на кейтеринге какого-то сюрреалистического корпоратива. Выдержи. Клиент всегда прав, даже если он твой кровный родственник и мечтает за твой счет поправить дела». Я вспомнила свои кофейни, утреннюю суету, когда надо было улыбаться сонным людям, которые еще не проснулись и злились на весь мир. Я вспомнила, как однажды одна женщина устроила скандал из-за того, что в ее латте было 85 градусов, а не 80, и я стояла и кивала, и предлагала сделать новый, хотя внутри все кипело. Здесь было то же самое. Только декорации другие.

– За семью! – провозгласила я звонким, ясным голосом, которым когда-то объявляла скидки на капучино в часы пик, чтобы привлечь побольше клиентов и сгладить очереди.