Смерш – 1943 (СИ) - Ларин Павел - Страница 16

Котов за моей спиной от неожиданности тихонько «крякнул». Потом еле слышно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Такого он точно не ожидал. По-моему, конкретно в данный момент, капитан готов пристрелить не потенциального диверсанта, а меня.

Но фишка в том, что это была не просто грубость. Это был точный, выверенный шаг. Нейтрализация маркировки через эмоциональный сбой. Мощная штука в психологии влияния.

Федор маркирует себя как честного человека, настоящего деревенского парня. До зубовного скрежета любит дядю Кузьмича. Так любит, что приперся сюда, на хутор, чтоб ухаживать за ним. Имеет за плечами боевое прошлое. Бил бы врага до сих пор, если бы не контузия.

Я же навешивал на него другой ярлык. Маркировал как обманщика, вынуждая либо смириться с этой унизительной ролью, либо сорваться.

В такой момент и происходит главное — эмоциональный сбой. Человек, живущий легендой, запрограммирован на конкретные реакции.

Солдат, который по окопам ползал и смерть товарищей видел, взорвется праведным гневом. Схватит меня за грудки, приложит мордой о косяк. Будь я хоть трижды офицером. Хоть самим маршалом.

Диверсант, чья настоящая личность жестко скована рамками, проглотит смертельную обиду. У него есть границы, за которые выходить нельзя.

— Рымин… Лейтенант…

Котов шагнул ко мне, тронул за плечо. Одновременно, другой рукой, со всей силы ткнул костяшками пальцев в спину. «Заткнись!» — вот что означал этот тычок.

Голос капитана звучал виновато, будто ему неудобно за поведение «коллеги». На самом деле, думаю, мысленно он сейчас поливает меня отборным матом.

— И чего ты как взбесился, Рымин?

— Все нормально, товарищ капитан. Видать лейтенант просто за Победу радеет.

Федор криво ухмыльнулся. Ни злости, ни раздражения. Железная выдержка в ответ на мой конкретный наезд — весомая улика. Она обнажила холодный, расчётливый механизм там, где должна была быть живая, опалённая войной душа.

— Под Харьковом воевал, — «племянник» с вызовом посмотрел на меня, — В пехоте.

— Под Харьковом? — я сделал вид, что заинтересовался. Котова упорно игнорировал. Особенно его тяжёлое сопение и прожигающий затылок взгляд. Главное — вывести ряженого диверсанта из себя.— В сорок первом? Или позже?

— В сорок втором. В мае. Сто третья стрелковая.

— Жёстко там было, — кивнул я со знанием дела.

Сам тихонечко поднялся еще на одну ступеньку. Дистанция сократилась до критической. Метр. Зона личного комфорта. Зона удара.

— А кто у вас комдивом был? Не Петров часом? Лысый такой, с усами? Ох, и суровый он мужик, значится… — Моя физиономия смягчилась. Будто мы с Федором однополчане, решившие вспомнить прошлое, — Как выйдет, как рявкнет…

Федор на секунду завис. Его взгляд метнулся влево-вверх. Верный признак того, что мозг конструирует ложь, а не вспоминает образы.

— Нет, не Петров… — протянул он. — А фамилию точно не скажу. Контузия. Провалы в памяти. Да и вообще…Наше дело маленькое — в окопе сидеть, фрица бить.

Все! Попался, гнида! Солдат своего комдива знает, даже если в лицо никогда не видел. Фамилия всегда на слуху. И контузия тут точно ни при чем. Если бы Федя имена забывал и фамилии, он бы так бодро по крылечку не скакал. Человек с амнезией ведет себя абсолютно иначе.

Я почувствовал, как за спиной напрягся Котов. Он тоже понял — «племянник» сейчас конкретно спалился. А я понял, что Котов понял. Наконец-то полное согласие!

Мало. Мало этого. Федор должен себя сам закопать. Окончательно. Чтоб вообще никак отмазаться не мог. А то мы его заластаем, притащим в Свободу, он глаза вылупит, скажет — налетели, твари. Били, убивали. Тем более, если документы в идеальном порядке.

Федя точно не радист. Он скорее — боевая часть группы. А нам нужна рация.

— Да… Вот тебе, конечно, досталось. — Я, типа, окончательно «размяк». Помотрел на «племянника» с сочувствием, — Слышь, браток, угости, значится, куревом? Мои в машине остались. Покурим тут с тобой и пойдём обратно. Черт его знает, где лошадь, значится, брать. Сами вместо кобылы впряжёмся.

Я хохотнул, подался вперед и хлопнул диверсанта по плечу. Он сам не заметил, как дернулся от моего прикосновения. Совсем чуть-чуть. Если бы я не ждал такой реакции, то и не увидел бы.

У «племянника» сработали рефлексы. Реакция бойца-рукопашника, которого учили не подпускать противника в клинч.

Федор сунул руку в карман вытащил пачку. «Беломор». Советские. Отлично подготовлен, гад.

— Угощайся, — протянул папиросы мне.

— Благодарствую, — я вытащил «беломорину» сунул в зубы. — А огоньку?

Федор глянул так, будто искренне, от всей души желал настырному лейтенанту сдохнуть. Но промолчал. Полез в другой карман, достал зажигалку. Простую, самодельную, какие часто мастерили умельцы во фронтовых условиях. Самый распространенный тип, похожий на классическую Zippo. Гильза-резервуар, фитиль, кресало с колесиком.

Щелк. Пламя вспыхнуло ровно, без копоти. Запахло хорошим, качественным бензином. А хорошего бензина у простого деревенского парня быть не может.

Все. Пора заканчивать. Если он не диверсант, то мы с Котовым — папа Римский и Санта Клаус.

Я затянулся, выпустил дым Федору в лицо.

— Хороший бензинчик, — говорил тихо, смотрел врагу прямо в зрачки, — Трофейный? Или гуманитарная помощь от абвера?

Веки «племянника» дрогнули. Микровыражение страха. Буквально доли секунды

— Ты чего несешь, лейтенант? — возмутился он.

— А того, — я расплылся самой милой улыбкой,— Сапожки-то у тебя, Федя, знатные. Я такие только у немецких сволочей видел. На резиновом ходу. Тихие. Чтоб наших часовых резать сподручнее было. Где взял?

Мгновение стояла тишина. За эти секунды Котов успел сместиться чуть в сторону, открывая сектор обстрела тем, кто страхует нас из кустов.

Федор медленно, очень медленно начал поднимать правую руку к отвороту пиджака. Будто ему внезапно стало душно.

— Ты ошибся, лейтенант, — тихо сказал он. Голос звучал абсолютно спокойно, пусто. — Ошибся.

Я усмехнулся. Нагло, вызывающе. Странно, но эта мелочь окончательно добила Федора. Слабенький он какой-то. Психологически. Хреново готовили, что ли.

В следующее мгновение его лицо исказила судорога ненависти. Маска слетела.

— Сдохни, сука! — рявкнул «племянник», а потом резким взмахом швырнул мне прямо в рожу ведро.

Вот этого я не ожидал. Готовился к тому, что гнида выхватит ствол.

Инстинктивно закрылся рукой, отшатнулся назад. Соскочил со ступеней. Вслепую. Спиной.

Ведро больно ударило по предплечью.

Правая рука Федора нырнула под пиджак. Секунда — и в меня целится «Парабеллум».

Реакция Котова оказалась феноменальной. Он просто упал влево, уходя с линии огня. Одновременно, в падении, выхватил «Вальтер», который, оказывается, уже был наготове.

Черт. Капитан давно выкупил гада. Зря я сомневался.

Бах! Бах!

Два выстрела слились в один. Я рухнул в грязь, инстинктивно уходя перекатом в сторону, под защиту крыльца. Пальцы, черт бы их побрал, скользили по гладкой коже кобуры. Слабые, интеллигентские пальцы Соколова! Они не слушались, путались в застежке.

— Не двигаться, сука! — рев Котова перекрыл звон в ушах.

Первый выстрел сделал Федор. Второй — капитан.

Я поднял голову. «Племянник» лежал на крыльце, неестественно выгнувшись. Из его тела, чуть выше живота, прямо через грязную рубаху, толчками, выбивалась темная, густая кровь. Глаза закатились, дыхание было хриплым, булькающим.

В общем-то, насчёт «не двигаться» Котов погорячился. Хана Федору. Точно могу сказать, подыхает он.

Из кустов выбежал ефрейтор. Следом за ним — Сидорчук.

— Оставайтесь здесь! Мы в дом! — заорал Котов, вскакивая на ноги. — Лейтенант, живо! Там радист!

Мы рванули к двери. Капитан ударил ногой, вышиб створку.

В глубине дома загрохотало, зазвенело. Звук разбитого стекла.

— Уходит! В окно лезет! — крикнул я, врываясь в горницу следом за капитаном.