Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 3

— Внимание, — его голос, обычно тихий, прозвучал резко и громко, заставив всех замолчать. — Только что по спецсвязи поступило сообщение. Немецкие войска перешли в массированное наступление на центральном направлении, на участке Западного фронта.

В столовой повисла гробовая тишина. Слышно было, как посвистывает на плите закипающий чайник.

— Прорыв севернее Смоленска. Город в оперативном окружении. Штаб фронта, находившийся на его окраине, подвергся атаке. 2–я танковая группа под командованием Гудериана стремительно продвигается на восток.

У меня похолодело внутри. Несмотря на все наши усилия, несмотря на разгром Клейста на юге, история катилась по старой, ухабистой колее. Фактически, началась операция «Тайфун». Только на два с половиной месяца позже. Морозы, сковавшие грязевую распутицу, дали немецкой технике необходимую мобильность, которой ей так не хватало осенью. Выходит, что разгром танковой армии Клейста лишь отсрочил неизбежное? Или дал нам шанс, который мы не сумели использовать? Ледяной ветер, бивший в оконные стекла столовой, казался теперь предвестником чего–то гораздо более страшного.

Витя первым нарушил тишину, стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда.

— Черт! Значит, всё зря? Немцы все равно рванули к Москве? А в штабе фронта… Там же Вадим… лейтенант Ерке…

Я молча сжал кулаки под столом. Кроме Вадима, в том же штабе должна была служить переводчицей Надежда Васильевна Глейман — моя прабабушка, жена полковника Глеймана.

— Игорь? — настороженно сказал Мишка. — Ты снова зубами скрежещешь!

— Просто… просто… — я с трудом разжал сведенные челюсти. — Просто… Там моя мать! В Смоленске… в штабе фронта…

Мишка кивнул, его лицо вытянулось от удивления. Одногруппники посмотрели на меня с сочувствием.

Однако, как бы нам не хотелось немедленно мчаться на запад, спасать своих и наказывать врагов, пришлось идти на занятия. Но рассказ Ильи Самуиловича о коротковолновых передатчиках я слушал вполуха. А перед глазами видел не радиосхему, а карту страны, на которой жирные черные стрелы устремились к Москве. Я чувствовал себя опустошенным. Все, что мы сделали на Днепре, все наши жертвы — оказалось неспособным переломить ход войны.

Ровно в полдень, когда занятие подходило к концу, дверь в класс открылась, и на пороге появился дежурный. Его взгляд сразу нашел меня.

— Игорь, Виктор, — коротко бросил он. — К Владимиру Захаровичу. Немедленно.

Кабинет начальника ШОН находился на втором этаже, в большой комнате с эркером. Я был здесь всего несколько раз — последний визит сделал после возвращения из госпиталя. Массивная дубовая дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Виктор последовал за мной.

Кабинет был просторным, но аскетичным. Высокие окна с видом на заснеженный парк, голые стены, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько разномастных стульев. Владимир Захарович, человек лет пятидесяти с невозмутимым, почти бесстрастным лицом, сидел за столом. Рядом с ним, отрешенно глядя на верхушки елей, стоял невысокий, плотно сбитый мужчина в форме НКГБ с четырьмя шпалами в петлицах — майор Госбезопасности Ткаченко.

Владимир Захарович жестом указал нам на стулья. Его голос был ровным, без эмоций, но каждое слово падало, как гиря.

— Последние новости уже знаете? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

— Так точно, — кивнул я.

— Ситуация критическая. Штаб Западного фронта в Смоленске атакован передовыми частями Гудериана. Связь прервана. По последним отрывочным данным, в городе идут уличные бои. Значительная часть штабистов погибла или пропала без вести. Но не все.

Он сделал паузу, давая нам осознать сказанное.

— Сегодня около шести утра по спецсвязи поступило сообщение от лейтенанта Ерке. Он и доложил о начавшейся атаке штаба. А потом добавил, что успел уничтожить большинство оперативных документов разведотдела. Кроме одной папки — досье на агентов, лично внедренных им в глубокий тыл противника. Уничтожение этих документов приведет к безвозвратной потере связи с нашей агентурной сетью.

Майор Ткаченко, не поворачивая головы, тихо добавил:

— Сеть на оккупированной территории создавалась с самого начала войны, к ее созданию не только Ерке руку приложил.

Владимир Захарович продолжил:

— Лейтенант сказал, что не будет прорываться с оставшимися силами. Он собирается залечь в городе, переждать первые, самые ожесточенные бои, оценить обстановку и лишь затем попытаться выйти к своим, спрятав досье. Место, где он собирается спрятать папку с документами, будет известно только ему.

— Он принял единственно верное решение, — снова тихо добавил Ткаченко.

— Что требуется от нас с Виктором? — спросил я, уже примерно понимая, что нам предстоит.

— Ваша задача — проникнуть в Смоленск, — наконец повернувшись к нам, сказал Ткаченко. — Найти Ерке. Найти досье. И вернуться с ним. Всей группой или по частям — неважно. Важна папка.

— Вас мы отправляем потому, что вы знаете Ерке в лицо, — объяснил мотивацию командования Владимир Захарович. — И он вас знает. В чужом городе, в условиях уличных боев и зачисток, это критически важно. С вами отправится группа прикрытия — пять диверсантов из Осназа. Командовать операцией будет лейтенант Госбезопасности Семенов. Бойцы прибудут в школу через несколько часов.

— Время — наш главный враг, — добавил Ткаченко. — У вас будет всего два–три дня на поиск лейтенанта Ерке. Потом неразбериха закончится, и немцы примутся зачищать город, прочесывая квартал за кварталом. Вопросы?

Вопросов не было. Была лишь ледяная тяжесть тревоги на душе и знакомая горячая волна впрыснутого в кровь адреналина от предчувствия неизбежного жестокого боя. Нам предстояло действовать на незнакомой местности, в условиях стремительно меняющейся обстановки — ну, что могло пойти не так?

— Тогда приступайте к подготовке, — заключил начальник школы. — Идите на склад. Трифон Аполлинариевич ждет. Подберите оружие и снаряжение. Как только прибудет группа прикрытия, вас вызовут.

Мы вышли из кабинета. Молча спустились по лестнице и вышли на крыльцо. Морозный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не казался свежим. Он пах порохом и кровью далекого сражения.

Склад представлял собой длинное, низкое кирпичное здание, затерявшееся на окраине парка. Внутри пахло оружейным маслом и щелочью. Полки, заставленные ящиками с патронами, гранатами, минами, уходили в полумрак. За длинным деревянным столом на высоких ножках, стоял молодой мужчина лет тридцати — начсклада Трифон Аполлинариевич. Как я понял из разговора с Валуевым — бывший боец Осназа, потерявший ногу на каком–то задании еще до войны. Он был душой этого места, гением вооружения и снаряжения.

— А, курсанты Глейман и Артамонов! — сказал он, увидя нас. — Слышал, в гости к фрицам собираетесь? Ну, не с пустыми же руками! Я уже всё приготовил.

Он ловко, несмотря на протез, развернулся к полкам и стал доставать с них оружие. И не просто какое–то, а мое личное, с которым я прошел огонь и воду.

Первым появился на столе «Парабеллум» с памятной щербинкой на стволе — следом от осколка немецкой гранаты, которую накрыл собой, спасая меня, лейтенант Петров. Пистолет был не просто оружием, он был реликвией, напоминанием о долге и цене жизни.

Рядом легла длинная винтовка «АВС–36». Довольно редкое оружие, отбитое мной у немцев в одном из первых боев. По моим чертежам, идею для которых я, если честно, украл у будущего пулемета «КОРД», в мастерских ШОН ей сделали новый, многокамерный дульный тормоз–компенсатор. Теперь эта тяжелая автоматическая винтовка была куда более управляемой. Из нее можно было вести непрерывный огонь не только лежа с упора, но и с колена, и даже на бегу.

Следом Трифон выложил старый, добрый, поверенный в десятке перестрелок «Наган» с «БраМитом». Настоящее бесшумное оружие для тихих дел темной ночью.

И последним начсклада, с ловкостью фокусника, вытащил на свет мой последний трофей — «Браунинг Хай Пауэр».