Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 2

— Служу трудовому народу! — я хотел сказать это громко и бодро, но вышло тихо и хрипло.

Ткаченко кивнул, сел на табурет и положил руки на колени.

— Я назначен начальником сектора «Юго–запад» в разведывательном отделе НКГБ. Мы занимаемся заброской агентуры, и специальными операциями в тылу врага. Ваш немецкий язык, Игорь, ваш уникальный опыт… общения с вражескими офицерами, проявленная при этом хладнокровность, будут там крайне востребованы. Я вас приглашаю к себе. После госпиталя и окончания занятий в «Сотке». Хватит вам, Игорь, по лесам с винтовкой бегать. Ваши знания и навыки принесут больше пользы, чем умение метко стрелять.

Он не стал ждать ответа, поднялся, похлопал меня по плечу и вышел, оставив меня с новым орденом в руках и с новой развилкой на моем нелегком пути.

Последними, в середине ноября, приходили Ерке и Артамонов. Их визит был самым шумным и радостным. Оба сияли, как начищенные медные пуговицы. Вадим не скрывал удовлетворения.

— Меня, Игорь, вернули на прежнюю должность в разведотдел штаба Западного фронта! — радостно сообщил он. — Признаюсь, эти вылазки в тыл к немцам… это не совсем мое. Я всегда был больше штабной крысой, чем полевым разведчиком.

Виктор Артамонов показался мне каким–то… возмужавшим. Он словно обрел внутренне спокойствие.

— Я поступил в Школу особого назначения. Приглашение пришло. Сказали, что знание языка противника и практический опыт его применения очень пригодятся. Буду учиться вместе с тобой, — огорошил новостью Витя. — Спасибо тебе, Игорь! Если бы не твоя поддержка там, в Лозовой… я бы, наверное, не справился.

Мы тогда долго разговаривали, вспоминали бои и товарищей, живых и мертвых.

Из воспоминаний меня вырвал голос Анны Петровны:

— Сынок, ты готов? Там за тобой машина пришла.

— Готов, тетя Нюра! — я взял руку пожилой медсестры и неожиданно поцеловал ее ладонь, пахнущую карболкой.

А потом, не оглядываясь, зашагал к выходу.

На улице меня окатило свежим холодным воздухом, пахнущем печным дымом и бензиновым выхлопом. Мелкий снег тут же принялся цепляться за грубую ткань шинели. Я спустился по скользким, нерасчищенным ступеням и остановился, удивленно глядя на поджидавшую меня у тротуара машину. Это была черная «Эмка» самого начальственного вида. Из–за руля ловко выскочил молодой парень в ушанке и шинели без знаков различия.

— Курсант Глейман? — уточнил шофер.

— Он самый, — ответил я.

— Владимир Захарович велел вас встретить! — пояснил шофер, открывая заднюю дверцу «Эмки».

Выходит, что начальник ШОН лично прислал за мной свой «экипаж».

Я бросил последний взгляд на бело–голубое, с колоннадой и бельведером, здание госпиталя, где провел два с лишним месяца своей жизни. Затем развернулся и шагнул к машине. Война ждала. И я был к ней готов.

15 декабря 1941 года

Полдень

Морозный, хрустальный воздух обжигал легкие, словно иголками. После долгой, грязной оттепели зима вступила в свои права резко и бесповоротно. Снег, выпавший прошлой ночью, лежал нетронутым белым полотном, искрящимся под косыми лучами низкого декабрьского солнца. Ветви вековых елей и сосен, тяжелые от снежных шапок, склонялись до самой земли, образуя над натоптанными тропинками причудливые своды. Воздух был насыщен свежим, смолистым ароматом, и эта лесная идиллия казалась обманчиво мирной, словно где–то там, за высоким забором с колючей проволокой, не шла война.

А в широких коридорах главного здания Школы особого назначения, которую ее обитатели называли «Сотка» или просто «Лес», всегда царили тишина и покой. Из–за тяжелых, плотно закрытых дверей учебных классов не доносилось ни звука — ни голосов преподавателей, ни скрипа мела. Каждая группа занималась по своему, индивидуальному расписанию, в строгой изоляции от других. Я даже не знал точно, сколько всего человек училось в этих стенах. Двести? Триста? Усадьба, притаившаяся среди густого леса на двадцать пятом километре Горьковского шоссе, с ее разбросанными по запущенному парку деревянными домиками–общежитиями, легко могла вместить и не такое количество.

Мое возвращение в школу после госпиталя было встречено без лишнего пафоса, но с заметным интересом. Орден Красного Знамени на моей гимнастерке, лишенной каких–либо знаков различия, говорил сам за себя. В этом странном учебном заведении, где средний возраст преподавателей переваливал за пятьдесят, а курсантам было всего по шестнадцать–семнадцать лет, где царила подчеркнуто неформальная атмосфера и обращение друг к другу исключительно по имени–отчеству, боевая награда была весомее любых званий. Я ловил на себе взгляды однокашников — не праздные, а оценивающие, внимательные. Эти ребята, отобранные для особой работы, понимали цену, заплаченную за орден.

Судя по уровню преподавателей, отбору учеников и специфическим предметам в расписании, из нас готовили не простых диверсантов. Меня после ранения особо не «мучали» — «всего лишь» обучали минно–взрывному делу, работе радиостанций и основам шифрования, методам закладки тайников, организации встречи с агентами, уходу от наружного наблюдения, и прочая, и прочая, и прочая.

Физическое состояние мое было, мягко говоря, не идеальным. Багровый рубец на боку напоминал о себе тупой болью при каждом резком движении. Восстановить мои кондиции взялись два пожилых преподавателя. Гурам Петрович был тренером по рукопашному бою. Антон Иванович учил владению ножом. Они не мучили меня бегом по кругу или отжиманиями. Нет. Они заставляли мое тело вспоминать, как правильно работать. Медленные, плавные движения, с минимальной нагрузкой на пресс, проработка мышц рук и ног, суставов. Это была не физкультура, а тонкая, ювелирная работа по починке поврежденного «боевого механизма».

Гурам Петрович, крепкий и жилистый мингрел с короткими седыми усами и руками, словно выкованными из стали, учил меня не столько рукопашному бою, сколько искусству уворачиваться и использовать инерцию противника против него самого, заканчивая каждый прием молниеносным ударом в болевую точку. Его методика была далека от спортивной — это была наука быстрого убийства в условиях тотального ограничения в пространстве. В специально построенном макете мы отрабатывали схватку в коридоре и купе вагона поезда.

— Используй левую руку, боец, — говорил он своим мягким, певучим голосом. — Большинство людей — правши и подсознательно ожидают удара справа. А ты бей ребром ладони, по горлу. Быстро, коротко. И все, фриц уже не крикнет.

Антон Иванович, сухопарый, с «благородным» лицом потомственного дворянина и цепкими, длинными пальцами, был мастером ножевого боя. Его занятия и вовсе напоминали странный, почти медитативный ритуал.

— Нож, Игорь, это не просто железка, — наставлял он, закладывая за спину руки и не спеша прохаживаясь по кругу. — Это продолжение твоей воли. Ты должен чувствовать его, как часть себя. Держи легко, не сжимай, а то рука устанет. Помни — одно движение. Одно. В сердце, в печень, в шею. И назад.

Я мысленно окрестил эти занятия «физиотерапией для убийц». Но нельзя было не признать — их методы работали. Мое тело, ослабленное ранением и долгим лежанием на госпитальной койке, постепенно возвращало утраченную гибкость, координацию и, что важнее всего, уверенность.

Утром, за завтраком, наша группа из шести человек собралась в небольшой столовой, больше похожей на домашнюю кухню. Виктор Артамонов, уже успевший приобрести здесь репутацию вундеркинда благодаря своим лингвистическим способностям, что–то оживленно обсуждал с Михаилом Барских. С Мишей, худощавым высоким брюнетом, мы вместе выбирались из ада Приграничного сражения на Западной Украине в июне. Он был одним из немногих, кто знал меня еще «до» — до того, как сознание пятидесятилетнего инженера вселилось в тело его шестнадцатилетнего деда.

Тут дверь распахнулась, и в столовую вошел наш преподаватель по радиоделу, сутулый, вечно озабоченный Илья Самуилович. Его лицо было белее снега за окном.