Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 8

— Ну что, генерал? Как там наверху? — Сашка хлопнул его по плечу, но в его глазах читалась не только бравада, но и беспокойство.

— Всё в порядке, — сказал Лев, и голос его прозвучал более нормально, чем он ожидал. — Обсудили практические вопросы. Бюджет, завод в Казани, программу реабилитации. Всё утвердили.

— А почему так долго? — спросила Катя тихо, подойдя ближе. Её глаза сканировали его лицо, как опытный диагност — ища малейшие признаки скрытой патологии.

— Были и другие темы, — уклончиво ответил Лев. Потом, собравшись, добавил громче, обращаясь ко всем: — Всё хорошо, товарищи. Более чем. Поздравляю всех ещё раз, вы это заслужили, честно.

— Не мы, а вы, Лев Борисович, — с непривычной теплотой в голосе сказал Юдин. — Без вашего упрямства, ваших идей… мы бы так и продолжали спорить о приоритетах.

— Перестаньте, Сергей Сергеевич, — отмахнулся Лев. — Без ваших рук и вашего авторитета все мои идеи так бы и остались на бумаге. Команда, всегда только команда.

Он видел, как эти простые слова заставили их выпрямиться, посмотреть друг на друга с новым, глубинным пониманием. Они были не просто коллегами. Они были экипажем одного корабля, прошедшего через жесточайший шторм и вышедшего из него с победными флагами, хоть и с потрёпанной обшивкой.

— Так что, по машинам и в гостиницу? — предложил кто-то.

— Нет, — неожиданно для себя сказал Лев. — Давайте пройдёмся, воздуха глотнём, город посмотрим.

Решение было встречено с одобрением. Они большой и шумной толпой вышли за Спасские ворота на Красную площадь. Вечерело. Над собором Василия Блаженного розовели последние лучи солнца. На площади, несмотря на будний день, гуляло много народа: москвичи, приезжие, ещё много военных в форме. Звучала музыка из репродукторов — не марш, а какая-то лирическая, довоенная мелодия.

Они пошли по набережной Москвы-реки. Лев шёл, держа Катю под руку. Сзади слышались обрывки разговоров: Миша что-то восторженно рассказывал Даше о люстрах в Георгиевском зале, Сашка и Жданов спорили о чём-то административном, дети — Андрей, Наташа и маленький Матвей в коляске — бежали впереди, показывая пальцами на проплывавшие баржи.

— Что он сказал? — тихо спросила Катя, когда они немного отстали от остальных. — О Леше?

Лев посмотрел на воду, тёмную и медленную в вечерних сумерках.

— Жив наш Лёшка. Целый генерал-лейтенант и дважды Герой. — Он выдохнул. — Работает там… в той самой теме, о которой я Громову говорил.

Катя замолчала, крепче сжала его руку. Он почувствовал, как дрогнули её пальцы.

— Слава Богу, — прошептала она, закрывая на секунду глаза. Потом поправилась, по привычке: — То есть… слава партии, что выжил.

— И то, и другое, — с лёгкой, усталой усмешкой сказал Лев. — Он вернётся. Сталин сказал — его мозги нужны у нас. В медицине.

— Каким он вернётся? — в голосе Кати прозвучала не надежда, а профессиональная тревога. Врача, знающего цену фронтового опыта.

— Не знаю, но проверим. Вылечим если что. У нас теперь, — он стукнул себя пальцем по звёздам на груди, — самые лучшие возможности для этого.

Они дошли до Большого Каменного моста, остановились, оперлись на парапет. Внизу текла река, отражая первые огни на другом берегу. Отсюда был виден весь Кремль в вечерней подсветке, мощный, неприступный, символ той силы, которая теперь дала им все возможности, но и навечно вписала их в свои своды.

— Знаешь, — тихо, глядя на воду, сказал Лев. — Он ведь прав был там, в кабинете. Просто в другом смысле. Стране действительно нужна здоровая смена. Не пушечное мясо для следующей войны. А люди, которые будут эту страну строить, растить, лечить, изобретать. Чтобы все эти жертвы… — он махнул рукой в сторону Кремля, — не оказались напрасными. Чтобы Андрей, Наташа и Матюха жили в мире, где главное — не выжить, а просто жить.

Катя прижалась к его плечу.

— Это и есть наш фронт теперь. Самый сложный. Без линии окопов, без ясного противника. Противниками будут рутина, глупость, инерция, жадность. И своя же усталость.

— Зато есть тыл, — сказал Лев, обнимая её за плечи. — Крепкий и надёжный. И есть команда. И есть, наконец, официальное разрешение на эту войну. С генеральскими погонами и геройскими звёздами в качестве оружия. Неплохо, да?

Она рассмеялась тихо, счастливо.

В этот момент к ним подбежал Андрей. Его глаза горели.

— Пап! Ты сейчас самый главный врач в стране?

Лев наклонился, взял сына на руки, посадил на парапет, крепко придерживая.

— Нет, сынок. Самые главные врачи — вот они. — Он обвёл рукой всех своих друзей, которые стояли неподалёку, смеялись, спорили, любовались городом. — Профессор Жданов, профессор Юдин, Зинаида Виссарионовна, дядя Саша, дядя Миша… и мама. И дядя Леша, когда вернётся. Мы все — команда. «Ковчег». А это, — он ткнул себя пальцем в грудь, — это просто… знаки отличия. Как нашивка за ранение. Напоминание о том, что было. А важно — что будет.

Андрей, кажется, не совсем понял, но кивнул серьёзно. Потом потянулся и потрогал ладонью холодный металл Золотой Звезды.

— Красивая, — констатировал он.

— Да, — согласился Лев. — Красивая. И очень тяжёлая. Ну что, пошли? Всех ждёт праздничный ужин, а нас с тобой — обещанное мороженое. Если, конечно, мама разрешит.

— Разрешу, — улыбнулась Катя, снимая Андрея с парапета. — Сегодня можно всё.

Они догнали остальных, и все вместе пошли в сторону гостиницы «Москва». По дороге зашли в открытый после ремонта гастроном, купили самого простого мороженого-пломбир в вафельных стаканчиках, и ели его прямо на ходу, смеясь над друг другом. Лев чувствовал, как ледяная сладость растворяется на языке, смывая привкус табачного дыма из сталинского кабинета и гулкой торжественности Георгиевского зала.

Гостиница «Москва» встретила их теплом, светом и гомоном. В их блоке номеров уже был накрыт стол — скромно, по-походному, но с настоящим ресторанным салатом «Оливье», которого никто не видел с начала войны, с холодцом, с селёдкой под шубой, и даже с несколькими бутылками грузинского вина. Кто-то из московских коллег позаботился.

Начался тот самый, долгожданный, свой праздник. Поднимали тосты. За Сталина (обязательно). За Победу. За погибших. За живых. За «Ковчег». За науку. Потом пошли неофициальные, тёплые: за Юдина, которого все называли не иначе как «наш батько-командир», за Ермольеву, «укротительницу плесени», за Мишу, который, выпив две рюмки, пытался объяснить Даше квантовую химию. Сашка, раскрасневшийся, рассказывал какой-то дурацкий анекдот про санитара и лошадь. Жданов и Углов о чём-то горячо спорили, чертя на салфетке схемы.

Лев сидел в углу, откинувшись на спинку стула, с неизменной кружкой чая в руке. Он смотрел на них. На этих людей, которые стали ему ближе родни. Которые прошли через всё. Которые верили ему, шли за ним, спасали и спасались. Чувство, которое переполняло его, не было простой радостью. Это была глубокая, выстраданная гордость. И огромная, давящая ответственность. Он вытащил из кармана кителя новый блокнот, уже не секретный. Открыл его на чистой странице. Достал карандаш.

Катя, заметив это движение, подсела рядом.

— Уже планы строишь?

— Уже, — кивнул Лев. Он написал вверху страницы: «29.05.1944. Приоритеты».

И ниже:

Леша. Встреча, осмотр, реабилитация (психо?). Визит (Ворошилов? Сталин?). Готовить демонстрацию: полиглюкин, протезы, кардиохирургия, анализ данных. Внедрение «гостей» от Берии. Инструктаж, границы, контроль. Программа «Здоровые города» — пилот на Куйбышеве. Скрининг, вакцинация, санпросвет. Атомный проект? Координация с Курчатовым (через Громова). Запрос: радиобиология, защита, диагностика.

Он дописал, отложил карандаш, взглянул на список. Пять пунктов. Пять новых фронтов. Ни один из них не предполагал быстрых, героических атак. Только долгая, методичная, часто неблагодарная осада проблем.

— Не перегрузи себя в первый же день, — мягко сказала Катя, заглядывая в блокнот.

— Не я себя гружу, — ответил Лев, закрывая блокнот. — Это жизнь грузит. А наш удел — нести этот груз, стараясь не споткнуться. И помогать нести другим.