Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 9

Он поднял взгляд. По залу, захмелев и раскрепостившись, шёл, прихрамывая, профессор Юдин. В руках у него была гитара, невесть откуда взявшаяся.

— Товарищи! — прогремел его бас. — Засиделись мы за разговорами! Давайте-ка, как в старые, довоенные времена, в общежитии! Кто помнит «Бригантину»?

И через минуту весь зал, от мала до велика, от генерал-лейтенанта Борисова до маленького Андрея, пел хриплыми, сбивающимися, но удивительно слаженными голосами старую, почти забытую песню о парусах, мечтах и далёких морях.

Лев пел вместе со всеми, чувствуя, как какая-то внутренняя железная скрепа, державшая его все эти годы в постоянном напряжении, наконец-то, с треском и скрипом, но начала ослабевать. Он пел и смотрел в окно, на ночную Москву, на тёмный силуэт Кремля на другом конце площади.

Война за жизни, самая главная война, продолжалась. Но теперь у него было не только знание и воля. Теперь у него была власть. Официальная, признанная, тяжелая, как эти золотые звёзды на груди. И команда, которая пела с ним в унисон. И это, пожалуй, было главным.

Он допел последний куплет, поставил кружку на стол и поднялся.

— Всем спасибо за сегодня. Всем отдыхать, особенно тебе, Сергей Сергеевич, — он кивнул на Юдина, — а то завтра с гитарой на обход пойдёшь.

Под смех и шутки он вышел в коридор, а оттуда — на маленький балкончик. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то вдалеке гудел город, жил своей, уже мирной жизнью. Он достал из кармана папиросу, прикурил. Впервые за много месяцев позволил себе эту слабость.

«Ну вот, Лев Борисов, — подумал он, выпуская струйку дыма в тёплый майский воздух. — Ты добился того, чего хотел. Теперь ты не просто врач. Ты — государственный человек. Генерал, Герой. Архитектор систем. Отныне твои ошибки будут стоить не одной жизни, а тысяч. Твои решения будут влиять на судьбы городов. Ты ввязался в большую игру, правила которой пишешь сам, но играешь на чужом поле».

Он потушил папиросу, не докурив. Повернулся и посмотрел в освещённое окно своего номера, где за столом всё ещё сидели его друзья, его семья. Где смеялась Катя, где Сашка пытался играть на гитаре, где Матвей уже засыпал на руках у Даши.

«Но игра стоит свеч, — решил он для себя. — Потому что ставка в этой игре — именно это. Этот свет в окне, эти лица, это будущее. Обычное, человеческое, без войн и страха. И ради этого можно нести и эти звёзды, и эти погоны, и весь этот груз».

Он сделал последний, глубокий вдох ночного воздуха и вернулся внутрь, к свету, к теплу, к своим. Завтра начиналась работа. Всегда начиналась работа.

Воздух на перроне Куйбышевского вокзала пах угольной пылью, машинным маслом и тёплым асфальтом, разогретым утренним солнцем. Но когда двери спецвагона отъехали, этот привычный коктейль перекрыло волной иного запаха — человеческого тепла, одеколона, крахмала отглаженных халатов и тревожной, сладковатой нотки всеобщего возбуждения.

Лев Борисов, ступив на приступку и поправив китель с новыми, непривычно тяжёлыми наградами, на секунду замер. Площадь перед вокзалом и широкая улица, ведущая к стенам «Ковчега», были заполнены людьми. Не строем, не организованными колоннами, а живой, шумящей, цветной массой. Белые халаты медработников поверх гражданской одежды, защитные гимнастёрки инженеров из цеха Крутова, пёстрые платья и скромные кофты жён и дочерей. И лица. Сотни лиц, повёрнутых к нему, к вагону. Улыбки, слёзы на щеках у пожилых медсестёр, восторженно-испуганные глаза студентов.

— Героям труда ура! — донёсся с дальнего края молодой, сорванный голос, подхваченный десятками других.

Над головами колыхались самодельные плакаты, нарисованные на ватмане и обёрточной бумаге. «Здравствуйте, наши звёзды!», «Слава науке-победительнице!», «Привет московским гостям!». И тут, справа, грянула музыка. Не радио, а живая, немножко фальшивая, отчаянно громкая. Духовой оркестр. Лев узнал дующего в тромбон лаборанта из отдела Ермольевой, а дирижировал рыжеватый физиотерапевт Клинов, отбивавший такт кивером-фуражкой.

Это была не встреча начальства. Это было стихийное, искреннее ликование. И от этой искренности у Льва внутри что-то ёкнуло — не больно, а как будто сдвинулось с места что-то тяжёлое и негнущееся, заставив сделать глубокий, почти судорожный вдох.

— Ну, поехали, — сказал он через плечо Кате, которая стояла сзади, сжимая в руке свою сумочку. Её лицо было бледным от усталости дороги, но глаза, как всегда, всё фиксировали, оценивали обстановку.

Он шагнул вперёд, и овация прокатилась волной, смешавшись с медными аккордами марша. Первыми к ним прорвались самые знакомые лица, опер сёстры, дежурные врачи.

Их окружили. Пожимали руки, хлопали по плечам. К Кате протиснулась пожилая санитарка из приёмного отделения, та самая, что в сорок первом сутками не отходила от сортировочного стола.

— Екатерина Михайловна, родная, ну как там, в Кремле-то? Он… товарищ Сталин… — женщина не могла подобрать слов, её руки дрожали.

— Всё в порядке, Анна Петровна, — Катя обняла её одноруким, быстрым движением. — Всё хорошо. Большое всем спасибо за встречу.

— Блестит всё там? — спросил кто-то из толпы.

— Как в кино! — крикнул Сашка, вываливаясь из вагона с двумя чемоданами. Он был уже без кителя, в расстёгнутой рубашке, и на его лице сияла та самая, чистая, почти детская улыбка, которую Лев не видел с довоенных времён. Сашка оглядел площадь, встретился взглядом с Львом, и кивнул — мол, видишь? Видишь, что мы построили? Это не просто институт. Это — их дом.

Льва внезапно, под аплодисменты и музыку, схватили под руки двое здоровенных санитаров из травматологии — братья, кажется, оба бывшие фронтовики.

— Покачаем нашего генерала! — прогремел один.

И прежде чем он успел возразить, его приподняли на руках. Мир накренился, поплыл: мелькали смеющиеся лица, плакаты, крыши «Ковчега» на фоне ясного неба. Он неловко ухватился за плечи санитаров, слыша, как Катя кричит: «Аккуратней! Положите его!» Но в её голосе была смесь испуга и смеха.

В этот момент, в этом неуклюжем парении над толпой, его и накрыло. Не гордость и не смущение, а осознание чудовищного, не возвратимого долга. Каждый из этих людей, аплодирующих, плачущих, кричащих «ура», доверил ему частицу своей жизни. Свою работу, свой быт, своё будущее. Они верили не в систему, не в партию — они верили в него. В Льва Борисова, который вытащил их из ада войны, дал крышу, смысл, уверенность в завтрашнем дне. И эта вера давила сильнее, чем генеральские погоны на плечах и звёзды Героя на груди. Она входила под рёбра, как холодный клинок ответственности, от которого уже не отмахнуться.

Его опустили на землю. Ноги на мгновение подкосились, но он устоял. Выпрямился, отдышался.

— Спасибо, братцы, — хрипло сказал он санитарам. — Теперь я как после десантирования.

Хохот, шутки, общее движение к воротам институтского городка. Лев шёл, держа Андрея за руку, и чувствовал на спине тысячи взглядов. Доверчивых, любопытствующих, полных надежды. Дом. И он, архитектор этого дома, теперь был заложником его благополучия. Навсегда.

Столовая «Ковчега» к вечеру превратилась в гигантский, шумный, дымный ковчег в квадрате. Воздух гудел от голосов, звяканья посуды, взрывов смеха и надрывных переборов гармони, за которой устроился кто-то из инженеров-электриков. Запах — сложный, вызывающий слюну: тушёная капуста с тмином, холодец с чесноком, ржаной хлеб, жареная свинина и ещё что-то сладковато-рыбное.

Щуки, привезённые с Волги и пойманные местными умельцами, красовались на огромных блюдах в центре длинных, сдвинутых столов. Рядом — вёдра с винегретом, миски с селёдкой под грубой шинкованной свёклой и луком. Скромно для государственного приёма, но невиданно богато для обычного дня. Квас и компот лился рекой. Несколько бутылок «Саперави», добытых Сашкой, переходили из рук в руки во время тостов.

Лев сидел в середине стола, между Катей и Ждановым. Он ел мало — кусок хлеба, немного рыбы, — и пил только квас. Алкоголь сегодня был противопоказан. Нужно было видеть всё, слышать всё, быть настороже. Хотя от чего — он и сам не знал. Просто привычка. Привычка десяти лет жизни на лезвии бритвы.