Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 4

Утро двадцать восьмого мая выдалось прохладным, ясным, с тем особенным московским светом, который кажется был одновременно плотным и прозрачным. Лев стоял у окна номера гостиницы «Москва», поправляя воротник своего парадного кителя. Ткань, темно-серого цвета с бархатными кантами, была непривычно грубой на ощупь, пахла нафталином и ощущалась чужой, казённой. Он смотрел на просыпающуюся Манежную площадь, на первые троллейбусы, на бойцов, подметающих брусчатку перед Кремлём.

За его спиной в номере царила сдержанная суета. Катя закрепляла в волосах скромную заколку, проверяя своё отражение в зеркале. Её платье, тоже парадное, тёмно-синее, было лишено каких-либо украшений, кроме маленького значка «Отличник здравоохранения». Сашка, уже облачённый в свой китель, нервно проверял, ровно ли пришиты пуговицы. Лицо его было сосредоточено и бледно.

— Успокойся, — сказал Лев, не оборачиваясь. — Никто твой шов проверять не будет. Ты хорошо выглядишь.

— Знаю, знаю, — проворчал Сашка. — Просто непривычно в этой одежде, как на свадьбу, блин.

— По сути, оно так и есть, — тихо сказала Катя, поправляя воротник Льва. — Обряд бракосочетания с Государством. Со всеми вытекающими обязательствами.

Дверь в номер постучали, вошёл Громов. Он был в новой, идеально сидящей форме государственной безопасности, его лицо было выбрито до основания, а сапоги сверкали, как два куска антрацита. Взгляд его, привычно оценивающий, скользнул по всем троим, будто проверяя готовность к операции.

— Машины поданы, — отчеканил он. — Колонна тронется через пятнадцать минут. Протокол требует нашего прибытия к девяти сорока пяти. Всё в порядке?

— В порядке, Иван Петрович, — ответил Лев. — А остальные?

— Уже внизу. Жданов нервничает, говорит, забыл подготовить речь. Я сказал, что если и потребуется, то сможет и без подготовки сказать правильно. Юдин, как и полагается его статусу, читает лекцию ораторам из Совнаркома о важности асептики в государственных масштабах. Баженов… — Громов чуть дрогнул уголком рта, — Баженов пытался прикрепить к лацкану пробирку с чем-то зелёным. Супруга его, Дарья Сергеевна, пресекла.

Лев кивнул, узнавая своих ребят, ухмыльнулся.

— Тогда поехали. Негоже, чтобы наша делегация опоздала.

Колонна из четырёх чёрных «ЗИСов» плавно тронулась от подъезда гостиницы. В первой машине ехали Лев, Катя, Сашка и Громов. За ними — остальные ведущие сотрудники «Ковчега»: Жданов, Юдин, Ермольева, Баженов, Неговский, Углов. Окна были приоткрыты, и в салон врывался свежий, ещё не успевший нагреться воздух московского утра, смешанный с запахом бензина и асфальта.

Лев молча смотрел в окно. Проплывали знакомые, но изменившиеся улицы. Следы войны здесь, в центре, были тщательно залатаны: застеклённые окна, отреставрированные фасады. Но в глаз цеплялись детали: где-то ещё висела защитная сетка на балконах, где-то на стене зиял свежий, недавно заложенный кирпичом проём. Страна залечивала раны, как большой организм после тяжёлой операции. И он, Лев Борисов, был одним из тех, кто накладывал швы.

Машина медленно свернула к Боровицким воротам. Высокие, тёмно-красные стены Кремля, увенчанные мерцающими на солнце рубиновыми звёздами, нависли над ними. Часовой у ворот, бравый, под два метра ростом, в парадной форме, откозырял. Колонна, не останавливаясь, проехала под аркой. В этот момент Лев почувствовал, как у него внутри что-то тихо и окончательно щёлкнуло. Как защёлкнулся замок. Въезд в Кремль на частной машине — это был не просто протокол. Это был знак. Знак высшего доверия и высшей несвободы одновременно. Цена этого въезда измерялась не в рублях, а в судьбах, в бессонных ночах, в этических компромиссах, в горечи от потерянных пациентов и в радости от спасённых. Он заплатил ее сполна.

— Ничего, скоро выйдем, — тихо, будто угадав его мысли, сказала Катя, положив свою руку поверх его. Её пальцы были холодны.

— Не в этом дело, — так же тихо ответил он. — Просто осознал, что операция прошла успешно. Теперь — долгая и нудная реабилитация.

Сашка, сидевший рядом, фыркнул. Громов не изменился в лице.

Машины остановились у подъезда Большого Кремлёвского дворца, их уже ждали. К дверям подошёл молодой, но с не по годам серьёзным лицом адъютант в безупречной форме.

— Товарищи, прошу за мной. Церемония начнётся в Георгиевском зале. Вам нужно занять свои места в строю.

Они вышли из машин. Воздух здесь, внутри кремлёвских стен, казался иным — более разрежённым, тихим, наполненным запахом старого камня, воска и с ощущением величия власти. Лев расправил плечи, почувствовав, как тяжёлый китель лёг на них уже привычнее. Он шёл за адъютантом, сознательно замедляя шаг, чтобы не обгонять Катю на её невысоких каблуках. Сашка и Громов шли чуть сзади.

Их провели через огромные, высоченные двери, обшитые дубом, в длинный, слабо освещённый коридор. Паркет под ногами гулко отзывался на каждый шаг. По стенам висели огромные полотна — батальные сцены, портреты полководцев. Сквозь высокие стрельчатые окна лился свет, в котором кружилась пыль, и было видно гладь Москвы-реки и дальние московские холмы.

Наконец, они подошли к ещё одним, ещё более величественным дверям. За ними слышался сдержанный гул голосов. Адъютант отворил одну из створок и пропустил их внутрь.

Георгиевский зал. Даже подготовленного человека он поражал масштабом и холодным величием. Шесть рядов золочёных люстр под белоснежным потолком с лепниной. Длинные, в два яруса, окна. Стены, облицованные белым каррарским мрамором, украшенные пилястрами и барельефами. Но главное — это были мраморные доски. Они тянулись вдоль всех стен, от пола до потолка, и на них золотыми буквами были выбиты имена — тысячи имён. Кавалеры ордена Святого Георгия. Герои другой эпохи, другой войны, другого государства. Ирония истории витала в воздухе этого зала, как запах ладана в опустевшем храме.

В центре зала уже строились шеренги награждаемых. Лев увидел знакомые и незнакомые лица. Генералы с грудами орденов на груди, их лица — жёсткие, высеченные из гранита усталости и воли. Гражданские в строгих костюмах — конструкторы, учёные, директора заводов. Было много военных медиков, но их награды скромно терялись на фоне боевых офицеров.

— Товарищ Борисов, вас с супругой — в центр первой шеренги, — тихо сказал адъютант. — Остальных — по списку, рядом.

Их группа растворилась, встраиваясь в общий строй. Лев встал, выпрямив спину. Катя — рядом, её плечо почти касалось его руки. Слева от неё встал Сашка, справа от Льва — Жданов. Чуть дальше Лев видел, как Ермольева, уже заняв своё место, что-то быстро и тихо говорила стоявшему рядом Гаузе, жестикулируя пальцами, будто показывая размеры колонии. Миша Баженов пытался поймать взгляд Льва, явно растерянный и подавленный масштабами происходящего. Юдин стоял, как памятник, лишь его пальцы слегка постукивали по шву брюк, повторяя, как показалось Льву, ритм какого-то хирургического узла.

Лев перевёл дыхание и начал делать то, что умел лучше всего в стрессовых ситуациях: анализировать обстановку как операционную. Выходы — две большие двери в торцах зала, несколько боковых. Освещение — яркое, но без бликов, идеальное для работы. «Проходимость» — плохая, в случае чего давка гарантирована. «Инструментарий» — члены правительства, которые вот-вот появятся. «Пациент» — он сам, его команда, вся эта шеренга. «Диагноз» — государственное признание. «Прогноз»… прогноз был благоприятен.

Его взгляд скользнул по стенам, по золотым именам, и наконец упёрся в большой, во весь рост, портрет, висевший в торце зала. Суровое, знакомое каждому в стране лицо с усами и тяжёлым, непроницаемым взглядом. Сталин.

«Ну что ж, — подумал Лев с той самой, ставшей уже органичной, смесью уважения, отстранённости и цинизма. — Начинается обход. Главный хирург страны выходит на консилиум. Посмотрим, какой вердикт вынесет».

Он почувствовал, как Сашка слева от него незаметно, но сильно сжимает и разжимает кулак. Старая привычка сбрасывать мышечное напряжение. Лев сам сделал глубокий, медленный вдох, задержал воздух и так же медленно выдохнул, чувствуя, как лёгкий туман волнения рассеивается, уступая место собранной, холодной ясности. Он был готов.