Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 5

Внезапно гул голосов стих, как будто кто-то выключил звук. Все головы повернулись к главным дверям. Первыми вошли несколько офицеров в форме НКВД и партийных работников в тёмных костюмах. Они расступились, образовав живой коридор.

И вошёл он.

Сталин. Невысокий, казавшийся приземистым в простом, защитного цвета кителе без каких-либо регалий, кроме золотой звезды Героя Социалистического Труда на левой стороне груди. Он шёл не спеша, слегка раскачиваясь, держа руки сцепленными перед собой. Его лицо под знаменитыми усами было спокойно, почти умиротворённо, но глаза, маленькие, желтовато-карие, медленно скользили по шеренгам, останавливаясь на каждом лице на долю секунды. За ним, чуть сзади и сбоку, следовали члены Политбюро — Молотов, Берия, Микоян, Ворошилов. Последний, проходя, на мгновение встретился взглядом с Львом и едва заметно кивнул.

Тишина в зале стала абсолютной. Слышен был только мягкий скрип подошв Сталина по паркету. Он начал медленный обход вдоль первой шеренги. Останавливался, пожимал руку, говорил несколько слов. Лев видел, как у седого генерала, стоявшего через несколько человек, задрожала щека. Видел, как молодой конструктор, получив рукопожатие, покраснел до корней волос.

И вот он оказался перед ними. Остановился. Сначала его взгляд упал на Катю. Он кивнул, не улыбаясь.

— Товарищ Борисова, — сказал он тихо, голос его был негромким, хрипловатым, с сильным грузинским акцентом, который не передавала ни одна радиоаппаратура. — Спасибо за вашу работу. За ваших медсестёр. Вы — совесть «Ковчега».

Катя, побледнев, но держась идеально прямо, тихо ответила:

— Они выполняли свой долг, товарищ Сталин. Как и все мы.

Сталин кивнул, как будто подтверждая известную истину, и перевёл взгляд на Льва. Глаза их встретились. Лев не опустил взгляд, но и не уставился в лицо. Он смотрел чуть выше плеча, как учили в своё время при докладах. В этих близко поставленных глазах он не увидел ни гнева, ни одобрения. Увидел тяжёлую, усталую, бесконечно далёкую от них всех работу мысли. Увидел расчёт.

— Товарищ Борисов, — произнёс Сталин. Голос прозвучал чуть громче. — Ваш «Ковчег»… — он сделал маленькую паузу, подбирая слово, — сберёг нам целую армию. Спасибо.

В тишине зала эти слова прозвучали, как приговор, от которого мурашки побежали по спине. Не «спасли жизни», не «помогли раненым». «Сберёг целую армию». Армия — это стратегический ресурс, единица исчисления в балансе военных сил. И его «Ковчег» эту единицу сохранил. Оценка была дана на языке, который понимали здесь все.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, но голос его прозвучал ровно, чётко, без тени дрожи:

— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин. Это заслуга коллектива. Каждого врача, каждой санитарки, каждого учёного. И системы, которую создала партия.

Он не знал, откуда взялись эти последние слова. Они вырвались сами, из какого-то глубокого, уже инстинктивного понимания. Сталин слушал, не моргая. Потом кивнул, один раз, резко. И двинулся дальше, к Сашке. Лев почувствовал, как из его лёгких вырывается сдавленный, неконтролируемый выдох.

Церемония началась. На трибуну поднялся председатель Президиума Верховного Совета. Зазвучали торжественные, гулкие под сводами слова Указа. Перечислялись имена. Формулировки были краткими, как выстрелы: «За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом отвагу и героизм…» «За выдающиеся заслуги в области развития медицинской науки, создание новых видов лекарственных препаратов и спасение тысяч жизней бойцов и командиров Красной Армии…»

Лев стоял, слушая, как звучит его фамилия. Слов было много. Про Халхин-Гол, про организацию медицинского обеспечения, про личное мужество, про научные открытия. Ему казалось, что речь идёт о каком-то другом человеке, мифическом герое. О том Льве Борисове, которым он должен был стать, когда только очнулся в 1932 году. А он-то был просто Иваном Горьковым, который очень боялся и очень хотел выжить. И делал для этого всё, что мог.

— … вручить медаль «Золотая Звезда» и присвоить звание Героя Советского Союза!

Это был первый пункт. Второй следовал почти сразу:

— … вручить золотую медаль «Серп и Молот» и присвоить звание Героя Социалистического Труда!

В зале раздались негромкие, но искренние аплодисменты. Дважды Герой. Таких в стране были единицы. Лев сделал шаг вперёд, пошёл к трибуне. Его ноги были ватными, но несли его сами. Он видел перед собой лицо Сталина, спокойное, внимательное.

Первую медаль, «Золотую Звезду», вручал сам Верховный. Тяжёлый, холодный пятиугольник звезды лёг Льву на ладонь, а затем был прикреплён к кителю слева, над планкой с орденами. Сталин сделал это сам, его пальцы были удивительно ловкими и быстрыми. Вторую медаль, «Серп и Молот», вручал Молотов. Потом из рук Калинина Лев получил второй орден Ленина. И наконец, из рук Ворошилова — тяжёлый, массивный орден в форме звезды с профилем Сталина в центре. Орден Сталина. Высочайшая награда, но в этом зале, в этот миг, она была абсолютно реальной и означала лишь одно: высочайшее, личное признание.

И под конец к Льву подошёл адъютант, неся на бархатной подушке погоны. Погоны генерал-лейтенанта медицинской службы. Две большие звезды вытканные золотом, и над ними — та самая эмблема: змея, обвивающая чашу. Сталин взял один погон, Лев, не глядя, подставил плечо. Холодная ладонь с тяжёлой тканью легла на его ключицу, пальцы поправили положение. Потом второй. Процедура заняла секунды.

Сталин отступил на шаг, окинул Льва взглядом с ног до головы. Потом протянул руку для рукопожатия. Ладонь была сухой, сильной, с твёрдыми пальцами. Рукопожатие было коротким, крепким.

— Ждём вас после церемонии, товарищ генерал, — сказал Сталин почти беззвучно, так что услышал только Лев. И отошёл.

Лев, автоматически отдав честь, повернулся и пошёл назад, в строй. Его китель теперь оттягивало вперёд неподъёмной тяжестью металла. Он чувствовал каждую медаль, каждый орден, как отдельную гирю. Но самое странное — он чувствовал погоны. Они лежали на плечах не как знак отличия, а как ярмо. Как якорь, навсегда приковавший его к этому месту, к этой системе, к этой эпохе.

Он занял своё место, увидел сияющее от счастья и волнения лицо Кати, которая только что получила свою «Серп и Молот» и орден Ленина из рук Сталина. Услышал, как Сталин, вручая ей награду, сказал чуть громче: «Слышал, вы не только спасали, но и учили спасать. Это правильно. Настоящее отношение к делу». Катя, побледнев ещё сильнее, лишь кивнула, не в силах вымолвить слова.

Потом был Сашка. Когда Сталин вручал ему медаль Героя Соцтруда, у Александра Михайловича при взмахе для чести дрогнула рука. Он сжал челюсти, в его глазах мелькнула ярость на собственную слабость. Сталин, кажется, заметил это. Он на секунду задержал взгляд на лице Сашки, и в его глазах промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее понимание. Не сочувствие, нет. Скорее признание того, что и у этого стального организатора есть свои, не до конца зажившие раны.

Профессор Юдин принимал награду, стоя по стойке «смирно», как молодой курсант. Когда тяжёлая медаль легла ему на грудь, по его суровому, иссечённому морщинами лицу скатилась одна-единственная, быстрая, как молния, слеза. Он даже не попытался её смахнуть.

Михаил Баженов едва не уронил свою награду, запутавшись в собственных ногах, когда отходил от трибуны. Рядом тихо рассмеялись, но смех был тёплым, беззлобным. Даже Сталин чуть дрогнул уголком губ.

И вот наступил момент, которого Лев неосознанно боялся больше всего. Его снова вызвали к трибуне. Для ответного слова.

Он шёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Тяжесть на груди мешала дышать. Он поднялся на невысокий помост, обернулся к залу. Перед ним море лиц. Суровых, уставших, ожидающих. Генералы, учёные, рабочие. Люди, прошедшие через ад и вынесшие на своих плечах Победу. Что он мог сказать им? Человек, который не был на передовой, который прятался за спины этих людей в своём безопасном «Ковчеге»?