Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 24

Сашка не стал звать охрану. Он медленно, без единого звука, приоткрыл дверь и скользнул в чёрный прямоугольник проёма. Внутри было тесно и душно. Воздух стоял неподвижный, пахнущий старой штукатуркой и чем-то ещё… сладковатым, приторным. Он знал этот запах. Сахар. Тот самый, который три недели назад внезапно начал пропадать со склада малыми порциями.

Сашка замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Где-то впереди, в глубине канала, послышался сдержанный шорох, затем приглушённый стук — будто что-то тяжёлое и мягкое упало на землю. Потом шаги. Они шли к нему.

Когда силуэт появился из темноты, Сашка не двинулся с места. Он просто встал, перекрыв узкий проход. Человек, тащивший на плече небольшой, туго набитый мешок, поднял голову и ахнул от неожиданности. В тусклом свете, падавшем из открытой двери, Сашка узнал Владимира Семёнова, техника из дрожжевого цеха. Лицо его было бледным, испарина блестела на висках.

— Владимир, — тихо, почти по-домашнему сказал Сашка. — Поздно гуляешь. И не в ту сторону. Выход к Волге — в другом конце канала. Заблудился?

Техник замер, его глаза метались, ища выход. Мешок на его плече казался неподъёмным.

— Александр… Александр Михайлович… Я… это…

— Мешок-то что в себе прячет? — Сашка сделал шаг вперёд. Он не повышал голос. Его спокойствие было страшнее любой ярости. — Небось, сахарок наш, пропавший? Которым ты, выходит, не дрожжи кормил, а в чаны подсыпал, чтобы они, бедные, от переизбытка лопнули?

Владимир отступил на шаг, прижимаясь спиной к холодной стене.

— Я не хотел… Я не шпион! Клянусь!

— Я и не думал, что ты шпион, — отозвался Сашка. Его голос стал твёрже. — Шпион работал бы тоньше. И цель бы имел другую. А ты… ты просто хотел насолить. Остановить «странные опыты», чтобы, значит, ресурсы на людей пошли. Так? Особенно — на своего малыша в детском саду. Которому, после того как нормы ужесточили, молока стало не хватать. Так?

Владимир Семёнов словно обрушился. Он выпустил мешок из рук, тот с глухим стуком упал к его ногам. Он не плакал. Он просто стоял, сгорбившись, и его плечи мелко, часто тряслись.

— Он же… он же совсем кроха… — выдавил он шёпотом. — И кашляет… А им сказали — норма есть норма. Для всех. А я видел, как эта… эта ваша Борисова… она там, в саду, строгая такая… будто чужая…

— Замолчи, — тихо, но с такой силой сказал Сашка, что Владимир вздрогнул и замолчал. — Ты хоть раз видел, что у неё в тарелке? Или у меня? Или у Льва Борисовича? Мы едим то же, что и ты. Ровно по тем же нормам. Катя Михайловна строгая, потому что если дать слабину одному, завтра десять придут, а послезавтра — тысяча. И тогда умрёт с голоду не один твой сын, а десятки таких же. Ты свою семью защищал? А она — десять тысяч семей. Понял разницу? Иди. — Сашка отступил, показывая рукой на выход из канала. — Сам пойдёшь, или охрану позвать?

Техник, не поднимая глаз, поплёлся вперёд. Сашка поднял мешок — тяжёлый, с предательски белеющими в швах крупинками сахара — и пошёл следом.

Льва разбудил не звонок, а тихий, но настойчивый стук в дверь квартиры. Он взглянул на часы — половина четвёртого. За окном — густая, предрассветная тьма. Катя спала, плотно сдвинув брови даже во сне. Лев накинул халат и вышел в прихожую.

В слабом свете лампы подъезда стояли Сашка и Громов. Между ними — бледный, опустошённый Владимир Семёнов.

— Поймал, — коротко сказал Сашка, кивнув на мешок у своих ног. — Не шпион. Самодур с перепугу.

Громов молчал, его лицо было каменным. Лев посмотрел на техника. Тот не смотрел на него, уставившись в пол.

— В кабинет, — тихо сказал Лев. — Только мы.

Через пять минут они сидели в его кабинете. Владимир — на краешке стула, Лев — напротив, Сашка и Громов стояли у двери. На столе лежал тот самый мешок.

— Рассказывай, — сказал Лев. Без гнева, без угрозы. С бесконечной, смертельной усталостью.

И Владимир рассказал. Всё, как предполагал Сашка, но со страшными, бытовыми подробностями. Про кашель сына. Про его, Владимира, ночные смены в цеху, где он видел, как тонны опилок и картофельных очистков превращаются в какую-то пахнущую странно пасту, в то время как в детском саду считают граммы масла. Про своё растущее, ядовитое чувство несправедливости. «Я думал, если эти опыты остановить, всё пойдёт на людей… На детей…» — повторял он, уже не веря собственным словам.

Лев слушал, глядя мимо него, в тёмное окно. Когда техник замолчал, в кабинете повисла тишина.

— Ты знаешь, что из-за твоего «сахара» мы потеряли неделю производства? — наконец спросил Лев. Его голос был тихим и очень далёким. — Знаешь, сколько это белка? Сколько это калорий для тех самых десяти тысяч? Ты думал о них? Или только о своём?

— Я… я не думал…

— Вот в этом и есть вся разница, — Лев перевёл на него взгляд. Во взгляде этом не было ненависти. Была усталая, беспощадная ясность. — Ты видел проблему размером с тарелку своего сына. И решил её, создав проблему размером с целый городок. Ты свою семью защищал? А я — свою. Всю. Вот этих десять тысяч. И для этого мне иногда приходится быть тем самым «чужим» и «строгим», на которого ты обижался. Потому что иначе всё рухнет. Понял?

Владимир молча кивнул, по его щекам текли слёзы, но он, казалось, их не замечал.

— Что теперь со мной будет? — прошептал он.

Лев посмотрел на Громова. Тот понимающе кивнул.

— Расстрел тебе не грозит, — сказал Лев. — Ты не враг. Ты — глупец, нанёсший ущерб. И твои химические навыки государству ещё могут пригодиться. Ты поедешь в один из закрытых НИИ. Будешь работать. Условия будут строгие, но жить будешь. Сын твой останется с матерью, о нём позаботятся. Это — милосердие. Которого ты не проявил к другим.

Когда Громов увёл Владимира, в кабинете остались Лев и Сашка. Рассвет уже серебрил край неба над Волгой.

— Жертвами становятся не только от врага, — глухо сказал Сашка, глядя в окно. — Но и от слепоты своих. Страшновато выходит, Лёва.

— Да, — коротко ответил Лев. — Но иначе нельзя. Иди, поспи хоть пару часов.

Оставшись один, Лев подошёл к окну. Где-то там, в наступающем утре, машина Громова уже везла Владимира Семёнова на вокзал, а оттуда — в «шарашку». Одна тень в коридорах «Ковчега» исчезла. Но Лев знал — цена этой чистоты была высока. Он только что отправил на перевоспитание не шпиона, а своего, сломленного обстоятельствами человека. И часть этой вины навсегда останется с ним. Это был ещё один кирпич в той невидимой стене, которая медленно, но верно росла между ним и миром простых человеческих слабостей. Стена, за которой отныне мог жить только архитектор «Ковчега».

Рассвет над Волгой разливался не ярким пожаром, а медленным, нерешительным высветливанием свинцовых вод и пепельного неба. Лев стоял у окна в своём кабинете, чувствуя, как за ночь тело одеревенело от усталости, словно его мышцы налились не кровью, а холодным, тяжёлым металлом. Дело с Владимиром было закрыто, но осадок от него осел на душе плотной, неприятной тяжестью, как известковый налёт на стенках чайника. Он думал не о технике, а о том озлобленном, слепом страхе, что толкнул того на диверсию. Этот страх витал в воздухе «Ковчега», приглушённый, но не исчезнувший, как запах гари после пожара. И голод был его лучшим союзником.

Продовольственный вопрос завис в тупике. Давление через Громова на Городской исполком упиралось в глухую, бюрократическую стену. Чиновники, изворотливые и бледные от недосыпа, прятались за бумагами: «Нормы выделены согласно постановлению…», «Дополнительные резервы отсутствуют ввиду исчерпания лимитов…», «Ваши потребности учтены в плане следующего квартала…». Сашка, съездивший лично на несколько городских баз и складов, вернулся мрачнее тучи.

— Кладовщики шепчут, что наверх идёт, — докладывал он Льву, с силой выдёргивая несуществующую занозу из большого пальца. — Но шепчут-то они, понимаешь, не от хорошей жизни. Говорят, на всех уровнях команда: держать оборону. Мол, если «Ковчегу» с его связями дадим, потом весь город с ножом к горлу пристанет. Боятся прецедента.