Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 23

Агроном Виктор, худой и вечно сосредоточенный, молча регулировал краны над гидропонными столами. Под фиолетоватым светом специальных ламп со «Светланы», чахлая, но упрямая зелень кучерявилась в длинных желобах.

— Михаил Анатольевич, никто не требует пляски, — сказал он, не оборачиваясь. — Требуют результата. К двадцатым числам нам нужен не просто урожай. Нужна демонстрация цикла. От споры до тарелки.

— Мы учёные! — Миша с отчаянием швырнул в чан щуп для замера pH. — Химики! Биологи! Нас учили синтезировать лекарства, разгадывать формулы, а не… не играть в огородников! Над нами же будут смеяться! Скажут: «Борисов своих академиков на грядки поставил»!

— Пусть смеются, — раздался с порога голос Льва. Он вошёл в подвал, и его фигура в свете дрожжевых ламп отбрасывала на стены длинную, усталую тень. — Лишь бы поняли. Поняли, что эта «игра в огородников» спасла десять тысяч человек от голодной смерти этой весной. Что эти чаны и эти лампы — такой же стратегический ресурс, как танки или патроны. Только они борются не за территории, а за жизни. За внутренний фронт.

Лев подошёл к гидропонному столу, провёл рукой над листьями салата, уже набравшими сочность.

— Вы не огородники, Миша. Вы — стратеги продовольственной безопасности. И то, что вы создали здесь, в этом подвале, — это прообраз будущего. Завода, который работает в любую погоду, в любой блокаде. Это нужно показать. Даже если для этого придётся заставить дрожжи «поплясать». — Он посмотрел на Баженова, и в его взгляде не было приказа. Была просьба. И общая, страшная усталость. — Сможешь?

Миша долго смотрел на пенящийся чан, потом вытер лицо грязным рукавом и глухо хмыкнул.

— Заставлю. Но потом, Лёва, я потребую у тебя отпуск. Месяц. Чтобы ни о каких дрожжах не слышать. Чтобы только тишина и… и нормальная, земляная картошка.

— Договорились, — кивнул Лев. Он уже знал, что отпуска не будет. Ни через месяц, ни через год. Но эта маленькая, бессмысленная ложь была сейчас необходима, как глоток воздуха в душном подвале.

Кабинет Льва в этот день напоминал штаб перед решающим сражением. За столом, кроме него, сидели двое — полковник Громов, Иван Петрович, и полковник Артемьев, Алексей Алексеевич. Оба в парадной форме, оба с бесстрастными лицами, но атмосфера вокруг них была разной. От Громова веяло напряжённой готовностью, от Артемьева — ледяной, безличной точностью.

— График охраны согласован, — Артемьев положил перед Львом листок с плотными колонками времени и фамилий. — Внешний периметр будут держать войска НКВД. Внутри здания — смешанные наряды из наших людей и вашей собственной службы безопасности под руководством товарища Морозова. Все чердаки, подвалы, технические помещения будут перекрыты за двенадцать часов до визита и останутся под наблюдением.

— А сотрудники? — спросил Лев, пробегая глазами по графику. — Как они будут попадать на рабочие места?

— По пропускам усиленного образца, которые мы выдадим за сутки, — ответил Громов. Его голос был хрипловатым, усталым. — Списки уже готовы. Но, Лев Борисович, есть… есть сложный момент.

Артемьев беззвучно пододвинул ещё один листок. На нём, под грифом «Для служебного пользования», были напечатаны два десятка фамилий. Лев узнал некоторых — техник из дрожжевого цеха Владимир Семёнов, повариха из детсада Анна Гордеева, лаборант из отдела Ермольевой…

— Что это? — тихо спросил Лев, хотя уже догадывался.

— Лица, вызывающие оперативные сомнения, — голос Артемьева был ровным, как дикторское объявление. — На период визита их необходимо отстранить от работы без объяснения причин. Они получат оплачиваемый выходной и будут обязаны не покидать свои дома в городке.

Лев почувствовал, как холодная волна подкатила к горлу. Владимир Семёнов… Он работал в том самом цеху, где была диверсия. Подозрения были. Но доказательств — ноль.

— На каком основании? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— На основании профилактики, — отрезал Артемьев. — Мы не можем рисковать. Ничем. Один неверный шаг, одно случайно оброненное слово, одна вспышка недовольства — и многомесячная работа пойдёт прахом. Вы понимаете масштаб.

— Я понимаю, что вы предлагаю меня осудить людей без суда, — сказал Лев, глядя теперь на Громова. — Ивану Петровичу известны эти люди. Он знает, что они прошли с нами всю войну.

Громов тяжело перевёл дух. Он не смотрел на Льва, его взгляд был прикован к потёртой коже портфеля на коленях.

— Известны, — глухо подтвердил он. — И расследование по делу о диверсии продолжается. Но пока улик нет, а риск есть… Приказ о временном отстранении исходит от меня. Как от начальника охраны объекта. Ты, Лёва, можешь с ним не соглашаться. Но тогда я буду вынужден доложить наверх, что директор «Ковчега» препятствует проведению мер безопасности визита высшего руководства страны.

Это был не ультиматум. Это была констатация. Артемьев молча наблюдал за этой немой сценой, и в его глазах не было ни злорадства, ни сочувствия. Была лишь констатация эффективности системы. Лев откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед ним всплыли лица — Владимир, тихий, исполнительный техник, который как раз на прошлой неделе приносил ему образец новой питательной среды. Анна Гордеева, взрослая женщина, работающая с самых первых дней Ковчега. Эти люди были винтиками в его системе. И сейчас систему требовалось очистить от потенциально нестабильных винтиков. Ради её же сохранности.

— Хорошо, — выдохнул он, не открывая глаз. — Отстраните. Но я требую одного: с каждым из них должен лично поговорить Иван Петрович. Объяснить, что это — не опала. Что это — мера на несколько дней. Что их работа ценится.

— Это будет сделано, — немедленно ответил Громов, и в его голосе послышалось слабое, едва уловимое облегчение.

Артемьев кивнул, удовлетворённый. Он собрал свои бумаги.

— Тогда всё. График вступает в силу с завтрашнего утра. Всем остальным — работать в авральном режиме. Показывать Чудо. — Он произнёс последнее слово без тени иронии, с холодной серьёзностью.

Когда они ушли, Лев долго сидел в пустом кабинете. Сумерки за окном густели, окрашивая Волгу в свинцовый цвет. Он подошёл к окну, положил лоб на прохладное стекло. Где-то там, в маленьких домиках городка, двадцать человек сейчас получат известие, что они «нежелательны» в день самого большого триумфа своего института. Ради высшего блага. Ради «Ковчега». Он чувствовал горечь, густую и едкую, как желчь. Это была цена доверия. Чем выше взлетал его «Ковчег», тем жёстче и безжалостнее приходилось быть ему самому. Чтобы удержать его в полёте.

Тишина ночного «Ковчега» была иной, нежели днём. Она не была пустотой — она была густой, насыщенной звуками: гудящими где-то в стенах инженерными системами, щелчком реле на посту дежурной медсестры, скрипом половицы под шагом. Воздух, днём пропитанный антисептиками и человеческим дыханием, теперь отдавал холодным камнем, пылью архивов и металлом.

Александр Михайлович Морозов совершал свой обычный ночной обход. Это не была обязанность — это был ритуал, унаследованный ещё со времён СНПЛ-1, когда он лично проверял каждый замок, каждый тумблер. Его шаги были мягкими, бесшумными, а глаза, усталые за день, теперь впитывали каждую деталь: неровно положенную ветошь, каплю масла на полу возле лифта, приоткрытую настежь форточку в пустой палате. Хозяйский глаз. Он шёл не как охранник, а как управляющий гигантским, уснувшим хозяйством.

Маршрут его в эту ночь лежал через служебные подвалы — лабиринт трубопроводов, складов старого оборудования и архивных комнат, забитых папками с документами предвоенных лет. Здесь пахло сыростью, бумажной пылью и мышами. Сашка шёл, почти не глядя под ноги, мысленно сверяя внутреннюю карту: слева — кладовая списанного рентгеновского оборудования, справа — дверь в старый вентканал, ныне запертая на амбарный замок… Замок.

Он остановился. В тусклом свете голой лампочки висячий амбарный замок на двери вентканала был застёгнут. Но дверь, тяжелая, обитая клеёнкой, стояла неплотно. Между косяком и полотном виднелась щель в палец толщиной. Не ветер — дверь была тяжелее. Сашка наклонился, не касаясь ничего. У самого порога, в серой пыли, отчётливо виднелся свежий, чёткий след подошвы. Не сапога — лёгкого рабочего ботинка. След вёл внутрь.