Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 22

Леша. Сообщить Кате и ребятам о сроке. Готовить его возвращение, психологически и организационно.

Продолжить давление на Горсовет. Требовать выделения дополнительных квот на муку и крупу через Громова. Не сбавлять натиск.

Он отложил карандаш. План был. Ясный, невыполнимый и единственно возможный. Он почувствовал странное, ледяное спокойствие. Такое же, как перед сложнейшей операцией, когда все риски просчитаны, все варианты отброшены, и остаётся только делать.

Он потушил свет в кабинете и вышел в тёмный коридор. Тишина шестнадцатого этажа была абсолютной. И тут он увидел его. Андрей, его семилетний сын, сидел на стуле у двери в приёмную, поджав под себя ноги и обхватив колени. Мальчик дремал, но услышав шаги, тут же открыл глаза.

— Пап? — голос был сонный, но полным доверия.

— Андрюша, что ты тут делаешь? Почему не дома, с мамой?

— Ждал тебя. Мама сказала, что ты опять очень занят. Но ты обещал сегодня сказку про… про то, как побеждают дракона.

Лев почувствовал, как что-то острое и тёплое кольнуло его где-то под рёбрами. Он наклонился, подхватил сына на руки. Мальчик обвил его шею, прижался горячей щекой к щетине на щеке отца.

— Дракона, говоришь? — тихо сказал Лев, неся его к лифту. — Ну что ж. История долгая. И дракон там… не один.

— А мы победим? — прошептал Андрей, уже почти засыпая у него на плече.

Лев вошёл в лифт, нажал кнопку. В полутьме кабины его лицо было невидимо.

— Обязательно, сынок, — очень тихо ответил он. — Иначе зачем всё это?

Он вышел в тёмный двор, понёс сына к их дому, где в одном из окон светился тусклый, но такой важный огонёк. Он нёс свой самый главный, самый уязвимый груз. И ради этого одного мальчика на его руках он был готов вести свою войну. «Ковчег» пробьется сквозь дефицит, бюрократию, диверсии и высочайшие смотры. Чтобы в конце этого пути, какой бы страшной он ни был, был простой вечер, сказка и уверенность в том, что дракон — обязательно будет побеждён.

Воздух в инженерном цеху был составлен множества ароматов. В нём плавали запахи машинного масла, раскалённого металла и пота. В центре, под слепящим светом нескольких перенапряжённых ламп, стоял аппарат «Волна-Э1». Николай Андреевич Крутов, главный инженер «Ковчега», с лицом, заострившимся от бессонницы, водил по его стальным бокам ладонью, обёрнутой чистой ветошью.

— Задир, — сквозь зубы процедил он, показывая Льву едва заметную царапину на свежеокрашенном корпусе. — Видишь? Порошковая краска легла неровно. На «Красногвардейце» такой брак в серию не пустят. Нужно перекрашивать.

Лев, ощущая, как затекшая шея отзывается тупой болью, молча наблюдал. Он видел не царапину. Он видел три сотни таких аппаратов на заводах, пять тысяч — в военных госпиталях, десятки тысяч спасённых лёгких. Он видел будущее, упирающееся в перфекционизм измученного гения.

— Николай Андреевич, — голос Льва звучал тише обычного, отчего в цеху вдруг притихли два подмастерья. — Через неделю сюда может войти человек, который спросит: «А эта ваша „Волна“ будет работать, если его привезти на телеге по разбитой дороге? Если вокруг него будет пыль и грязь фронтового эвакопункта? Если его будет обслуживать не высококлассный инженер, а уставшая медсестра, которая видела такой аппарат только на картинке?». Что мы ему ответим?

Крутов оторвал взгляд от аппарата. В его глазах, красных от бессонницы, плескалась обида художника.

— Я отвечу, что аппарат собран по всем канонам инженерной мысли. Что каждый винтик…

— Он спросит не о винтиках, — мягко, но неумолимо перебил Лев. — Он спросит о жизнях. Красота инженерной мысли, Коля, не в блеске. Она в надёжности, в живучести! В способности работать не в стерильной операционной, а в аду. Доведи до идеала механику. Проверь тысячу циклов. А эту царапину… — Лев шагнул вперёд, достал из кармана халата складной нож, и прежде чем Крутов успел вскрикнуть, провёл остриём по корпусу, оставив рядом с «задиром» ещё одну, уже глубокую и явную черту. — Вот. Теперь это не брак, это след эксплуатации. Покажи, как легко эта «царапина» замазывается обычной краской из хозяйственного отдела. Покажи, что аппарат живёт, а не стоит на пьедестале.

В цехе повисла тишина. Крутов смотрел на свежий шрам, и в его взгляде медленно, преодолевая усталость и обиду, проступало понимание. Он кивнул, коротко, без слов. И снова склонился над аппаратом, но теперь его движения изменились — он проверял не блеск, а люфт рукояток, прочность сварных швов, доступность узлов для быстрого ремонта. Лев отвернулся, чувствуя знакомый, тошнотворный привкус ответственности на языке. Он только что приказал своему товарищу и подчиненному сознательно сделать вещь хуже, чтобы она стала лучше. Такова была цена их новой реальности.

На третьем этаже, в хирургическом коридоре, пахло антисептиком и свежей краской, чувствовалось напряжение. Катя, с твёрдой, как у полководца, выправкой, вела за собой Сашку, который вёл пальцем по длинному списку в блокноте.

— Здесь, в палате №314, — Сашка понизил голос, — сейчас койки стоят вплотную. Проход только для кресла-каталки. Вид, прямо скажем, не парадный. Можно временно перевести троих выздоравливающих в корпус Б, освободить пространство. Будет просторно, светло…

— Нет, — ответила Катя, не замедляя шага. Её взгляд скользнул по открытой двери палаты, где в тесноте, но в идеальной чистоте лежали бойцы с ампутированными конечностями. Один из них, молодой парень с пустым рукавом, ловил солнечный зайчик на стене. — Мы не будем ничего прятать, Александр Михайлович.

Сашка вздохнул, привычно готовясь к спору.

— Катюш, пойми. Они приедут смотреть на образцовое учреждение. На триумф. А у нас… у нас всё ещё война. Очереди в столовой, переполненные палаты, усталые лица. Это слабые места.

Катя резко остановилась и повернулась к нему. В её глазах, обычно таких тёплых, горел холодный, стальной огонь.

— Именно поэтому и не будем. Если мы покажем им музей, они и оценят нас как музейный экспонат — красивый, но не нужный в ежедневной работе. Они должны увидеть правду. Увидеть работающий механизм под максимальной нагрузкой. Увидеть, как в этих условиях мы не просто выживаем, а лечим, оперируем, возвращаем к жизни. Наша сила — не в отсутствии проблем, Саш. Наша сила — в том, как мы их решаем. Пусть видят эти сдвинутые койки. И видят, что между ними не сырость и отчаяние, а чистое бельё, графики процедур и наш медперсонал, который не спит сутками. Это и есть наш отчёт. Правдивый и страшный, и поэтому — бесценный.

Она говорила тихо, но каждое слово падало, как гиря. Сашка молча смотрел на неё, потом медленно, с пониманием, кивнул. Он не просто соглашался с женой друга. Он соглашался со стратегом. Он свернул свой блокнот и сунул его в карман.

— Ладно. Тогда покажем им и нашу систему раздачи питания. С очередью, но без давки. С нормированием, но без ворчания. Это… даже нагляднее будет.

Уголок рта Кати дрогнул в подобии улыбки.

— Вот и хорошо. А теперь пройдём по маршруту ещё раз. От входа до подвала. Я должна помнить каждую ступеньку, каждый возможный вопрос.

Они пошли дальше, двое уставших людей, прочерчивающих путь для самых важных в их жизни гостей. По пути они обгоняли санитарок, отдраивавших полы, электриков, укреплявших плафоны, — весь «Ковчег» напрягся, как гигантская мышца перед рывком.

В помещении ОСПТ, в подвале, царил свой, особый ад. Воздух был влажным, тёплым и густым от сладковато-гнилостного запаха дрожжей и зелени. Михаил Баженов, в пропитанном кислотой халате, стоял перед бурлящим чаном и смотрел на термометр, как на личного врага.

— Не могу я больше ускорять цикл! — его голос, обычно тихий и задумчивый, сейчас визжал от натуги. — Это же не суп варить! Candida tropicalis — живой организм! Ей нужны определённые условия, время на рост! Мы и так выжимаем из неё всё, на что она способна! А теперь вы хотите, чтобы она ещё и плясала для высокого начальства?