Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 25

Лев понимал эту логику. Его институт был для городских властей не подопечным, а опасным, слишком самостоятельным вассалом, чья сила и связи внушали не уважение, а страх и зависть. Система предпочитала иметь дело с беспомощными просителями, а не с такими, как он. И эта система сейчас медленно, но верно душила его городок.

Он уже обдумывал отчаянный план «продовольственных десантов» — отправки групп сотрудников под видом заготовителей в дальние, не тронутые войной деревни, когда дверь кабинета тихо открылась. Вошла Мария Семёновна, его секретарша, с обычной своей бесстрастной миной, но в руках у неё был не очередной пакет папок на согласование, а небольшой листок бумаги, сложенный вдвое. Она положила его на стол перед Львом.

— Срочная телеграмма из Москвы, Лев Борисович. Личная, на ваше имя.

Лев взял листок. Бумага была плотной, хорошего качества. Открыл. Машинный текст, краткий, без обращения и подписи, но стиль был узнаваем с первого взгляда:

«ГОТОВЛЮСЬ К ВИЗИТУ. НАПОМНИ ПРО СВОЮ БЛОКАДУ, СПИНА СНОВА НОЕТ. КЛИМЕНТ.»

Лев перечитал текст дважды. «Своя блокада» — это был их с Ворошиловым старый, полунамёк-полушутка. Ещё в 1942-м, когда Лев впервые лечил у маршала приступ радикулита, Ворошилов, скрипя зубами от боли, бурчал: «Хуже, чем под Царицыным! Целую блокаду устроил в пояснице». И вот теперь… «Напомни». Это был не приказ явиться. Это было приглашение. И возможность.

Он поднял глаза на Марию Семёновну.

— Готовьте машину. И передайте Кате Михайловне и Александру Михайловичу: еду в город, по личному вызову. Вернусь к вечеру.

Кабинет председателя Куйбышевского областного совета располагался в старом, дореволюционном здании из тёмного камня. Высокие потолки, дубовые панели на стенах, тяжёлые портьеры на окнах — здесь пахло не чистотой и напряжением, как в «Ковчеге», а пылью документов, старым деревом и табаком. За массивным столом, заваленным кипами бумаг, сидел Фёдор Игнатьевич Муравьёв, человек лет шестидесяти, с седой, коротко стриженой головой и умными, уставшими глазами бывшего фронтовика. На стене за ним, среди стандартных портретов, висела пожелтевшая фотография времён Гражданской: группа конных командиров, и среди них — молодой, лихой Ворошилов, а рядом с ним, чуть сбоку, — такой же молодой Муравьёв.

Председатель поднялся навстречу, движение было немного скованным, будто суставы плохо слушались.

— Товарищ Борисов, — его голос был низким, хрипловатым, как будто простуженным. — Прошу. Климент Ефремович предупредил, что вы заедете. Говорит, вы один из немногих, кто умеет договариваться с его старой костлявой спутницей. — В углу его глаз собрались лучики морщин, похожих на усмешку.

— Постараюсь, Фёдор Игнатьевич, — кивнул Лев, ставя на пол свой врачебный саквояж. — Если позволите, осмотрю. Климент Ефремович настаивал на комплексном подходе.

Процедура заняла около часа. Лев работал молча, сосредоточенно, а Муравьёв, лёжа на импровизированной кушетке, лишь изредка покряхтывал или одобрительно мычал, когда пальцы Льва находили особенно зажатые, болезненные узлы мышц вдоль позвоночника. Это была не просто манипуляция — это был диалог на языке тела, где Лев читал историю старых ранений, переохлаждений в окопах, многолетнего напряжения. Он применял не только приёмы мануальной терапии, доступные в 1944-м, но и знания Ивана Горькова о миофасциальных цепях, тщательно маскируя их под «рациональный массаж по методу профессора Жданова».

Когда он закончил и помог председателю сесть, тот глубоко, полной грудью вздохнул, потянулся, и по его лицу разлилось почти детское удивление.

— Чёрт… Лёгкость. Будто два пуда с плеч сняли. Спасибо, товарищ Борисов. Не зря Климент Ефремович хвалит. Говорит, вы у него не только спину правите, но и мозги на место ставите свежими идеями.

— Стараюсь быть полезным, — нейтрально ответил Лев, убирая инструменты. Пауза повисла в воздухе, насыщенная невысказанным. Муравьёв, поправляя гимнастёрку, внимательно смотрел на него.

— Я, конечно, не врач, — медленно начал председатель, — но догадываюсь, что визит ваш не только о моём радикулите. Климент Ефремович в телеграмме намекнул, что у вас, в вашем «ковчеге», помимо прочих болячек, и с продовольствием туговато. Это так?

Лев почувствовал, как внутри всё натягивается, как струна. Он кивнул, избегая многословия.

— Так. С сокращением госпоставок с первого июня. Удерживаемся на внутренних резервах и… нестандартных решениях. Но к осени, если ничего не изменится, будет критично.

Муравьёв тяжело поднялся, прошёлся к окну, глядя на пыльную площадь перед исполкомом.

— Понимаю. Бюрократы мои докладывают: «Всё по норме, всё в рамках». А я-то знаю, что значит «в рамках», когда за этими рамками — десять тысяч ртов, да ещё таких, которые страну на ноги ставят. — Он обернулся к Льву. — Официально выделить дополнительные тонны… Сложно. Очень. Придётся перекраивать весь областной план, оправдываться перед Москвой… Шум будет.

Сердце Льва на мгновение упало. Но председатель не закончил. Он вернулся к столу, достал из ящика блокнот и что-то быстро в него записал, вырвал листок.

— Официально — не могу. А по-человечески, по-фронтовому… — Он протянул листок Льву. Тот был без печати, с несколькими строчками от руки и подписью «Ф. Муравьёв». — Это мой старый товарищ, начальник областной базы «Заготзерно». У них идёт ротация запасов, списанные, якобы, на некондицию партии муки и крупы. По документам они пойдут на фураж или утилизацию. На самом деле — три вагона. Можете забрать со станции Куйбышев-Товарная в течение трёх дней. Как временную взаимопомощь между учреждениями. В счёт будущих, так сказать, поставок. Тихо, без шума.

Лев взял листок. Бумага казалась невесомой, но он чувствовал её вес, как дорогой слиток. Это не было решением проблемы. Это была отсрочка. Подачка. Но подачка, которая спасала его городок на ближайшие два месяца.

— Фёдор Игнатьевич… Я не знаю, как благодарить.

— Не благодарите, — отмахнулся председатель, и его лицо снова стало официальным, усталым. — Вы мне спину поправили, я вам — продовольственную. Квиты. И знайте, товарищ Борисов, — он пристально посмотрел Льву в глаза, — такие «резервы» находятся только для тех, кто реально полезен. Для людей, которые что-то делают. Вы — делаете. Поэтому вам и идут навстречу. Пока вы делаете. Поняли?

Лев понял. Понял прекрасно. Этот хрупкий успех держался не на бюрократических директивах, а на личной «полезности», на сети неформальных связей, на благосклонности сильных. Это был воздух, который вдыхала система, но это же была и петля на шее. Сегодня ты полезен — тебе дают. Завтра станешь неудобен — первой же отнимут. Он сунул листок во внутренний карман кителя.

— Понял, Фёдор Игнатьевич. Спасибо.

На обратном пути, в тряском «газике», Лев смотрел на проплывающие за окном поля. Он выиграл битву. Но война за автономию, за право «Ковчега» просто существовать без ежесекундного вымаливания ресурсов, только начиналась. И главным её полем боя становился не подвал с дрожжами и не кабинет председателя, а его собственный, наливающийся свинцовой усталостью организм и сознание, которое должно было оставаться острым, холодным и стратегическим. Даже когда всё внутри кричало о простом человеческом отдыхе.

Тишина в квартире Борисовых к одиннадцати часам вечера была особая — густая, сотканная из накопленной за день усталости. Она не была мирной; это была тишина передовой в короткой, драгоценной передышке между артналётами. Воздух, пропахший теперь не больничными антисептиками, а домашней пылью, чаем и воском от потухшей свечи, казалось, гудел от невысказанных мыслей.

Катя сидела на кухне, обхватив руками фарфоровую кружку, но не пила. Её поза, обычно такая собранная и прямая, сейчас была ссутуленной, будто невидимый груз давил на плечи. Лев, стоя у раковины, мыл единственную оставшуюся невымытой чашку, и его движения были медленными, автоматическими, будто он экономил энергию на каждое, даже самое мелкое действие. Из детской доносилось ровное, глубокое дыхание спящего Андрея — звук, который всегда был для них главным доказательством того, что мир ещё существует.