Самая страшная книга. Черные легенды - Щетинина Елена - Страница 7

Он шагает к Сашке и кладет ему два пальца правой руки на лоб.

Шелягу подхватывает и кружит в дурманящем водовороте. Он словно блудный сын, который наконец вернулся домой к так долго ждавшему его отцу. Дыхание перехватывает, и в груди разрастается горячий ком, готовый вот-вот выплеснуться наружу рыданиями. Шеляга чувствует, как от самых пяток до кончиков волос по его телу бежит тепло. Как омывают его, очищая от скверны, любовь, покой, благодать…

…и голод. Сашка опускается на колени, поднимает оброненный кусок мяса, впивается в него зубами и начинает жрать. Откусывает большие куски, жует их, и кровь, наполняющая рот, кажется ему амброзией.

Шеляга отрывается от тела и поднимает взгляд. На него смотрят горящие неземным огнем глаза. А ниже расходятся в улыбке чувственные губы, обнажив ряд острых, заточенных зубов. Раздается голос, тихий, глубокий и ласковый:

– За моей спиной, там, откуда я пришел, никого не осталось. Лишь пустые леса, города да села. Поведешь ли ты меня вперед? Понесешь ли мое слово людям?

И Сашка рыдает и трясет кудлатой головой. Он целует Ему ноги, молит пощадить, отпустить, ибо не вынести ему такой крест ни за что, никогда в жизни. На затылок опускается нежная теплая ладонь, и Шеляга падает без чувств…

Ночь схватилась скрипучим морозцем, и над селом выщербленным серпом сверкнула луна.

Сашка Шеляга шел убивать отца Паисия. Порыв этот Сашкин был вовсе не внезапным, а взвешенным и выверенным до крупицы, как пуд соли в лавке у косого Ивашки. Многие ночи подряд, пока истончался ущербный месяц, обдумывал Шеляга план смертоубийства и пытался скудным умом охватить и оценить величину своего деяния. И с каждой ночью он все сильнее убеждался в своей правоте, потому как не было грешника, богоотступника и гниды хуже отца Паисия.

Давно уже ходили пересуды, что отец Паисий на прошлую Пасху обернулся облезлым медведем и заломал на дальней делянке охотника Никодима. Никодим умер не сразу, а еще две недели трясся в лихорадке от воспалившихся ран, исходя липким потом и красной пеной изо рта. И никто бы не подумал на попа – медведь и медведь, – если бы в том же медвежьем облике не подрал Паисий через месяц на той же делянке Никодимову вдову. Та на смертном одре, готовая отойти к богу вслед за мужем, засвидетельствовала, что своими глазами видела на медвежьей шее позолоченную поповью цепь с поповьим же крестом, подвешенным, вопреки всем правилам, вверх ногами. И это все было лишь началом злодеяний отца Паисия.

В августе небывалые заморозки побили все освященные Паисием посевы. С сентября напал мор на коров, а в октябре одна за другой заболели и передохли все свиньи. Мертвая скотина начинала гнить и смердеть сразу после смерти, не успевая окоченеть, будто выпускала из себя злой, нечистый дух.

Голод подкрался к деревне и сжал ее в бледный кулак. Не поспела в этом году ягода в лесах, не поднялась по течению рыба, стороной обошли окрестные озера перелетные птицы.

Тогда же взялся кто-то таскать по ночам редких переживших мор кур, оставляя в клетях лишь пятна крови и оторванные птичьи головы. До первого снега грешили на лису, но, едва прошел поздний октябрьский снегопад, обнаружили следы маленьких босых ножек, вереницей тянувшиеся от очередного разоренного курятника в лес. Охотники, ушедшие по следу, попали в метель и заплутали так, что вернулись лишь через две недели, осунувшиеся и сжевавшие последние кожаные ремни на мешках, – лес стоял пустой и гулкий, ни птицы, ни зверя. Лишь хитрый петляющий след вился бесконечной стежкой по белому пологу, убегая от охотников. Двое из ушедшей дюжины, Тарас и Колченог, не вернулись вовсе. Отбились от остальных и сгинули в чаще.

Вместе с зимой пришли ошалевшие от голода волки и повадились рыть могилы на погосте, но те, кто эти могилы обратно закапывал вместе с уцелевшими костяками, поговаривали, будто следы на земле не от волчьих когтей, а от самых что ни на есть человеческих пальцев, а следов волчьих вокруг кладбища не нашли. Вообще никаких не нашли.

Над всеми этими напастями черным вороном парил отец Паисий, появляясь здесь и там, строя каверзы, изводя люд. То возьмется роды принимать, заявляя о своем врачевательском умении, да так примет, что и приплод, и бабу – обоих в могилу. То избу молодоженам освятит, а та возьми и полыхни вместе с молодыми в ту же ночь. А то и вовсе в колодец чей-нибудь водицы святой плеснет, божьей благостью прикрываясь, а колодец покроется вскоре черной плесенью.

Как ни крути, выходило, что отца Паисия всенепременно надобно убивать и дело это благое и богоугодное. И покуда селяне все шептались об этом при лучине, никак не решаясь поднять руку на божьего человека, Сашка Шеляга сам себя и подписал на это убийство.

Шеляга был проходимец, пьяница и каторжник. Летом жил во блуде и хмелю, крестьянский труд не признавал, как и вообще любой другой. За каждой юбкой увязывался да в каждое мужичье рыло норовил кулаком засадить, кроме, пожалуй, своего соседа и собутыльника Кондрата-заики. А выпив, так и вовсе за нож хватался по лихой каторжной привычке. Давно бы его, такого беса, в избе заперли да подпалили, коли не был бы Сашка исключительным охотником, несмотря на несолидный свой возраст. В хорошую зиму до пяти десятков соболей добывал – это не считая птицы и рыбы, которых он волок по весне с зимовий полными санями. С продажи соболиных шкур он себе оставлял совсем немного – на водку да на необходимый охотничий припас. Остальные же деньги ссуживал старосте то на постройку школы, то на закуп лекарств, то еще на какое полезное дело. То же и с остальной добычей – себе отложит на лето и осень, остальное нуждающимся раздаст или выменяет на помощь какую или на картошку с хлебом. Лето пропьет, сентябрь пропохмелится, а в октябре – вновь на промысел.

За что Шеляга на каторге оказался, не знал никто, и каждый твердил разное. Но совершенно ясно всем было, что с каторги он бежал шесть лет назад, а не амнистировали его, как сам говорил. Судачили, что ушел он из острога с товарищем в тайгу, а в тайге товарища задушил и мясом его кормился, пока по лесам шастал. Врали, конечно. Двоих он тогда в тайге удушил. Одного за другим.

Вот потому и решил Шеляга беса в поповской рясе своими руками извести. За такое дело, виделось ему, все грехи былые перечеркнутся и забудутся, и ждать его будут рай и благодать, а не черти с раскаленными вилами. Потому он и торопился, что знал: не его одного такие мысли мучат, и рано или поздно кто-нибудь в деревне пересилит страх и благоговейный трепет перед попом, Сашкин билет в рай перехватит и первый отца Паисия убьет.

Был у Сашки и помимо этого очевидный повод. Вокруг него за месяц четыре избы соседские погорели сами собой. Кондрат-заика, успевший выскочить из огня в одном исподнем, рассказывал Шеляге под брагу, что за неделю до пожара голоса у него в сенях начались.

– Г-говорили всякое. П-по ночам звали. В-выходи, мол, к нам, Кондрашка, спляшем. З-звали и в д-дверь скреблися, – рассказывал он, тряся кружкой.

А три дня назад и сам Шеляга проснулся посреди ночи от того, что кто-то скреб дверь в сенях ногтями.

Скреб и звал его голосом давно умершей от тифа сестры. Звал выйти в холодный мрак и сплясать в темноте.

Знал Шеляга такие пляски. Сам так шкрябал в свое время по запертым дверям и просил пустить его на ночь погреться. Все, кто пустил по дурости да жалости, уже давно сгнили в землице. Поэтому Сашка сплюнул, перекрестился и улегся ждать рассвета, а наутро начал готовиться убивать отца Паисия: топор с ножом заточил да в подлеске осинку тонкую срубил и обтесал – в грудину загонять в самый раз.

Вышел из дома, едва смеркаться начало. Односельчане все по домам сидели, носа на улицу не казали. И сил не было от голода, и страх держал крепко – боялись затемно соваться. Шеляга же боялся, лишь что увяжется за ним кто, если сам посветлу пойдет. В груди у него разогревался злой жаркий комок, и он шел, держа руку на заткнутом за пояс топоре и скаля в темноте зубы. Не тот он человек, чтобы отца Паисия бояться, раз решил его убить.