Самая страшная книга. Черные легенды - Щетинина Елена - Страница 6

– Куда?! Куда, собаки трусливые?! Всех перевешаю! А ну, обратно! – рычал Морж-Казак. – Первый ряд – перезаряжайсь! Второй ряд – товсь! Пли!

Вновь воздух наполнился грохотом. Пищали разили кричащих на бегу чукчей, прошибали дыры в кожаных доспехах, выбивали глаза, отрывали руки и ноги, но те, точно не замечая боли, продолжали продвигаться вперед. Одному из луораветлан разорвало рукав, и Кайнын увидел черный от татуировок локоть. «По точке за убитого», – вспомнилось невпопад.

– Суки, да когда ж вы… Эй, толмач! А ну, лалалнын, будь он неладен!

Зашевелились коряки артиллерийского расчета, подавали Кайныну шест с подожженным фитилем, не решаясь сами будить железного зверя. Толмач долго и недоуменно смотрел на догорающий шнур, словно вспоминая, что с ним надо делать.

– Дай сюда, малахольный! – рыкнул медведеподобный сотник, вырывая из рук Кайнына шест. Взглянул странно, точно хотел сказать что-то еще, но вдруг пустил кровавую пену на бороду, выпучил зенки и осел наземь, открывая глазам коряков облик своего убийцы.

– Лалалнын! Да пли же, холера тебя раздери!

Но Кайнын не слышал. Ужас сковал его по рукам и ногам, пригвоздив к сырой холодной земле, и казалось, точно он промерзает и сам изнутри от зрелища столь страшного и неестественного, что хотелось выколоть себе глаза, лишь бы не видеть этого.

Артиллерийский расчет бежал, едва завидев тупилака. Высокий, весь усеянный острыми клыками, бивнями и когтями, он был украшен окровавленными перьями, а на голову на манер накидки была надета шкура какого-то безволосого животного. Когда зазубренный коготь вошел Кайныну в глотку и жизнь багровым ручейком принялась покидать его тело, в последнюю секунду он все же успел подумать, что шкура, скрывающая лицо чудовища, очень похожа на кожу освежеванного ребенка.

Тупилак неистовствовал на поле боя. Накачанные шаманскими зельями черноруки выдержали два залпа гром-железа. Третьего не последовало. Стрелы с костяными наконечниками карали дальний ряд стрельцов, пронзая их полушубки. Те же псы Белого Царя, которые рванулись в сабельную атаку, нарывались на копья. Луораветлане споро и деловито наматывали кишки двуногой нечисти на орудия, без пощады добивали павших и перли вперед в молочно-белесом тумане.

Речка ниже по течению становилась нежно-розовой, точно солнце там, на родине, у океана, у края бездны.

Сам тупилак, будто в трансе, танцевал среди дерущихся, перерезая глотки костяными кинжалами, кромсая лица когтями, выдирая глаза и лавируя меж разящими ударами сабель и тычками копий. Где-то вдалеке слышалась страшная ругань, и, привлеченный необычным звуком, мстительный демон рванулся туда.

Морж-Казак был хорош. Луораветлане напрыгивали на него, словно чайки-поморники, со всех сторон, но он вертелся волчком, размахивал саблей, раздваивая тулова и головы. Разражалось огнем в его руках гром-железо, прошивая кожаные доспехи насквозь.

Увидев приблизившегося тупилака, Павлуцкий на секунду даже застыл от удивления. Глаза в прорезях шлема из содранного наживую детского личика были черными от злобы, нечеловеческими.

– Дитенка-то… Зачем?

Это и стало его погибелью. Свистнула веревка. На шее бравого майора затянулся аркан, набухли жилы на лице, выпучились глаза. Махая саблей наугад, он хрипел:

– Не подходи! Не подходи, сука!

Но тупилак не знал наречия двуногой нечисти. Приблизившись вплотную, он вонзил большие пальцы, увенчанные черепами чаек, в непривычно круглые светлые глаза майора и принялся их вдавливать. Сначала было легкое сопротивление век, следом – мягкие склизкие шарики, вскоре лопнувшие под напором демонической силы. Хриплого воя, льющегося из глотки, тупилак почти не замечал и даже не мог сказать точно, кто воет – он сам или враг. Наконец хрустнула тонкая глазничная кость, повисла плетью рука с саблей, разжалась ладонь, которая пыталась ослабить хватку аркана. Все было кончено. Морж-Казак был мертв.

В костре потрескивали догорающие головешки. Костер уже почти угас, но докладывать дрова не было никакого смысла. Имрын услышал, как хрустнула ветка за спиной, и усмехнулся.

– Ты, может, хороший охотник на море, Лелекай, но в лесу ты бы даже себя не прокормил.

– Ты знаешь, зачем я пришел, старик, – хрипло процедил Лелекай.

Морж-Казак все же успел рассечь ему саблей плечо, а нога странно хлюпала и болела.

– Конечно. Поэтому шаманы и скрывают лицо, когда сотворяют тупилака. – Имрын вздохнул, точно примиряясь с чем-то, и, так и не повернувшись, спросил: – Я был прав? Вы разбили псов Белого Царя?

– Да. Как ты и говорил. Их было не много. Можно было справиться и без…

– Нельзя, малыш. Эти тойоны… К черту, нет, эти мальчишки так бы и болтали без толку, отступая все ближе к морю, теряя земли, стада, женщин… Ты – герой, мой мальчик. Обратил в бегство двуногую нечисть. Ты дал тойонам веру в победу. А в том, что они победят, я и не сомневался.

– Так все это было… – У Лелекая перехватило дыхание – то ли от ранения, то ли от осознания.

– Да. Они должны были поверить, что тупилак – настоящий.

– Даже я поверил…

Движение было быстрым и отточенным. Старик как будто обернулся к внуку, после чего глаза его потухли и он лицом повалился в горящие угли. На этот раз Лелекай справился с первой попытки. Едва ли не вывернутое наизнанку тельце Таната, надетое на манер шлема, отправилось в костер.

И горестный вой разнесся над тундрой.

Сашка Шеляга стоит на коленях в холодном сыром мху. Стылый воздух забирается под зипун, царапает немытое тело коготками. Кровь напитывает спутанную бороду. Кусок мяса в скрюченных пальцах, облепленный хвойными иголками, исходит паром. Сашка остолбенело смотрит, как наливается чернотой, скручивается в тугую спираль перед ним глухой еловый сумрак, а в этом сумраке, чужом и враждебном, загораются нездешним светом бездушные пустые буркалы.

Кровь стекает по слипшейся бороде, застывает на губах. Мясо выпадает из рук на землю рядом с еще теплым телом. Темнота вокруг горящих глаз клубится, черными языками обтекает маленькие подрастающие елочки. Стелется по земле, подползая к Сашке и ко второму, который лежит рядом, еще не остывший.

В нос бьют запахи прелой хвои и листьев. Запахи древесной смолы и утренней таежной сырости. Запахи тел людей и зверей, гниющих в таежной земле. Сумрак клубится. Стынет кровь в жилах, и сохнет кровь на руках. Сашка кричит, но не слышит своего крика в пустом безмолвном лесу. Он вскакивает и бежит прочь, рвется сквозь подлесок, спотыкается, падает в ручей, поднимается, снова бежит, не разбирая дороги.

Он бежит, покуда хватает дыхания, а потом и дальше, не замечая острой рези в груди, слабости в ногах. Далеко за спиной остается поляна с мертвым телом. С мясом.

Он выбивается из сил. Дыхание рвется изо рта сиплым свистом. Руки налиты свинцом, и он не может их поднять. Ноги заплетаются одна за другую, но он все еще бежит. Огибает буреломы, шлепает ногами по болотине, и в каждой тени ему мерещится холодный взгляд. Он поднимается на очередной пригорок, скатывается со склона, вконец обессилевший, встает и ломится вперед сквозь густой кустарник. Продирается, путаясь в ветках, хрипя и рыча, мечется, оплетенный по рукам и ногам. Ревет медведем, прет, уже не понимая, шагает ли он или рухнет сейчас, не сумев переставить ногу. Вырывается из цепких царапающих пут, делает шаг и падает, оступившись на мшистом камне. Перед ним посреди крохотной полянки лежит обнаженное тело – белая как снег кожа и сизые клубки внутренностей, – а за телом поднимается с земли и свивается в человеческую фигуру с горящими глазами лесной мрак.

Человек идет к Сашке, мягко ступая босыми ногами по мху. Человек наг, но его нагота источает сияние. Словно вся та темнота, что соткала его, прошла через его сверкающие глаза и, очистившись, обратилась в свет. Лицо его, обрамленное нежными кудрями, будто всегда было знакомо Шеляге. Эти раны на лбу, на ладонях и ступнях, эти мягкие и кроткие черты, это сквозящее в каждой морщинке смирение и всепрощение.