Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 53

Сводка кончилась, и Ярне сразу перешёл к делу:

— Теперь пиши. Журнал у тебя с собой? Пиши в журнал, у меня руки заняты, а обещания стареют хуже железа.

Я открыл журнал. Ярне продиктовал ровно, как диктуют то, что сложено в голове давно и наизусть:

— Запись стармеха. В ходе аварийных работ стажёр Форк прибыл в изолированный отсек через технический лаз, нарушив прямой запрет старшего механика. Записал? Теперь приписка, с новой строки. Запрет был отдан с превышением полномочий. Командовать, кому жить, в обязанности старшего механика не входит. Взыскание не назначать. Точка.

Он посмотрел на меня поверх рукавов.

— Точку с нажимом я поставлю сам, когда руки вернут. Твоя точка не годится, у тебя нажим ещё не той цены.

Мы помолчали. За переборкой лазарета гудел узел, по стенке шла какая-то своя портовая жизнь, и в этом гуле хорошо молчалось, потому что он был здоровый.

— Читал я твой акт. — Ярне показал глазами на экран, где висела копия. — И заключение читал. Дефектоскопию видел, пункт третий. Ты полгода её просил. Получи. У галактики юмор канцелярский, но чувство ритма есть.

— Она придёт, когда меня уже не будет на борту, — сказал я.

— Придёт к борту, — сказал Ярне. — Борту всё равно, кто из нас при этом стоит рядом. А результаты тебе напишут. Я напишу.

И тогда я сказал то, что носил в себе со вчерашнего вечера, с девятнадцати ноль-ноль. Я не собирался говорить, оно сказалось само, как выходит воздух из пережатого шланга, когда ослабевает рука:

— Я всё думаю. Если бы я не срывал пломбы. Если бы дождался у люка, как было приказано. Акта бы не было. Штрафа бы не было. Подписи бы не было. Была бы…

— Была бы. — Ярне подхватил моё слово и договорил его за меня. — Одна запись в журнале и один ящик. Закрытый. Ты видел, как я вентиль держал? Тридцать секунд из сорока я его уже не крутил. Я на нём висел. Досчитай сам, ты считать умеешь.

Он пошевелил пальцами внутри рукавов, поморщился не от боли, а от медленности, и сказал главное. Сказал спокойно, как диктовал запись, потому что и это у него было сложено давно:

— Слушай сюда, стажёр. Я после «Косаря» выучил урок: не пиши красиво, держи руками. Держал двадцать лет. Видишь, чем кончилось: руками начал держать ты, а я лежу и диктую. Значит, урок был неполный. Мне переучиваться поздно. А тебе рано. Не вздумай.

— Не вздумать чего? — спросил я, хотя понял.

— Учиться у этой бумаги, — сказал Ярне. — Она сейчас будет тебя учить: молчи, не лезь, жди у люка, целее выйдешь и дешевле. Она хорошо учит, у неё тариф и печать. Не вздумай. Ты услышал, ты пошёл, ты заглушил. Всё остальное посчитали без тебя, и посчитают ещё не раз, до самой твоей пенсии. Пускай считают. Считать и слышать делается разными местами. Ты своим местом слушай.

Расчётный лист Хеда выдала мне в девятнадцать сорок, в конторке, из рук в руки, как выдают не деньги, а диагноз. Рейс был закрыт, ведомости сведены, и мой лист был готов первым, потому что мой контракт кончался первым.

— Читай здесь. — Хеда уже повернулась к своим таблицам. — Вопросы задают сразу. Потом вопросы становятся перепиской.

Я стал читать. Лист был короткий и разлинованный, и каждая строка в нём была отдельно честной, а все вместе они складывались в то, во что складывались.

Начислено. Жалованье за петлю: четырнадцать ноль-ноль. Надбавка по доборному контракту: четыре ноль-ноль. И третья строка, которой я не ждал: премия, распоряжение капитана, за действия по предотвращению развития аварийной ситуации: шесть ноль-ноль. Тольд провёл её вчера, до подписания акта, числом аварийной ночи. Спасибо не проводится по бухгалтерии. Он провёл его там, где смог, единственной строкой, которая была в его власти.

Удержано. Стандартные удержания по контракту: шесть ноль-ноль. И ниже, отдельным блоком, с ссылкой на акт и тарифную сетку: вскрытие опломбированных контуров, три единицы: девять ноль-ноль. Перерасход аварийно-спасательного имущества, две единицы: три сорок. Нарушение регламента изоляции аварийного отсека: один ноль-ноль.

Премия и взыскание встретились в одном листе. Шесть кредитов за то, что я всё сделал. Тринадцать сорок за то, как я это сделал. Разница между «что» и «как» составила семь кредитов сорок, не в пользу «как», и где-то в пуле эта арифметика считалась исчерпывающей.

В самом низу, под чертой, стояла итоговая строка. Я прочитал её. Потом прочитал ещё раз, потому что в первый раз глаза сделали то же, что вчера у трапа: съехали и не поверили.

Итого к выдаче: четыре кредита шестьдесят.

Я стоял и держал лист. Клиника Купола стоила восемьдесят. Билет до Целины и дорога стоили шестьдесят два. В жестянке лежало семьдесят, и я полгода строил из этих цифр мост, перекладывая пролёты так и этак: сначала билет, потом клиника, сначала клиника, потом контракт. Мост держался на последней ведомости. Последняя ведомость только что пришла и весила четыре кредита шестьдесят.

— Мири. — Лист я так и не опустил. — Посчитай мне варианты.

— Нет, — сказала Мири.

Я даже не сразу понял. За пять лет она не отказалась считать ни разу. Считать было её природой, её дыханием, тем, что она делала со мной и вместо меня, когда я спал, горел и полз по лазу.

— Что значит нет?

— То и значит. — Голос Мири опустился почти до шёпота. — Варианты я посчитала в ту секунду, когда ты дочитал лист, и пересчитала трижды, по привычке. Результат не изменится до утра. А ты изменишься: ночью человек считает хуже и верит цифрам больше. Я не дам тебе эти числа сегодня. Завтра, при свете, на свежую голову, мы сядем и посчитаем всё, и я буду считать столько, сколько скажешь. А сегодня иди спать, лейтенант. Это не совет. Это единственная строка, которую я сегодня согласна провести.

Я сложил расчётный лист вчетверо и убрал во внутренний карман, туда, где лежали тетрадь, значок и треть мотка синей изоленты. К документам.

Четыре кредита шестьдесят. В тринадцать лет я раскладывал на койке талоны и умел собрать из них неделю. Теперь я умел собирать из цифр мосты, контуры и оправдательные рапорты, я стал считать так, как мне в тринадцать и не снилось.

Лист в кармане умел вычитать лучше меня.

Утром Мири вернулась в должность.

Я открыл глаза, и в ухе тут же ожило:

— Я снова считаю. Восстановлена по собственному желанию. Садись. Свет дневной, голова спавшая, условия соблюдены. Начинаем.

Я сел на койке. За переборкой гудел борт, ровно, на четверти мощности, как гудит человек, которому велели лежать и не геройствовать. Расчётный лист лежал во внутреннем кармане куртки, висевшей на крюке, и я чувствовал его сквозь комнату, как чувствуют осколок, который врачи решили не доставать.

— Рабочий вариант один. — Встать с койки Мири мне не дала. — Остальные я посчитала ночью, чтобы их не считал ты. Найти следующий контракт и копить заново. Медленно, скучно, зато сходится.

— Я тоже посчитал. Ночью, в уме.

— Знаю. Слышала, как ты не спишь. У неспящего человека дыхание считает вместе с ним, и оба сбиваются в одних и тех же местах.

Я встал и снял куртку с крюка, а лист доставать не стал. Цифры в нём за ночь не изменились, и смотреть на них второй раз было незачем.

— Контракт упирается в характеристику. — Это я сказал переборке. — В которой теперь формулировки акта.

— Упирается. — Мири вернула мне моё же слово. — Но вот что я тебе скажу как система, полгода изучавшая местный рынок труда через твой микрофон. Спрос на тебя есть. Я его слышала. Он стоит напротив нашего борта третий день и поправляет лист на стенде каждый раз, когда ты выходишь на палубу. Это не случайная корреляция, я проверила выборку.

Я не ответил. Отвечать на такое утром, до умывания, было выше моих сил.

День расчёта устроен как день приёмки, только наоборот: тебя не принимают, а сдают. По описи, под роспись, с сопроводительными документами. К десяти я стоял у конторки Хеды, и Хеда делала из меня бумагу с той же аккуратностью, с какой полгода назад делала из бумаги меня.