Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 52

— А капитан?

— Тольд с тех пор подписывает. — Теперь она смотрела сквозь дверь, туда, где за переборками была капитанская каюта и где сейчас тоже не спали. — Он и в ту ночь выравнивал лист. Только утром не подписал.

— Тогда пусть взыскивают с меня, — сказал я. — Пломбы срывал я. В отсек лез я. Самоспасатели тратил я. Факты мои. Пусть акт будет на меня.

— Акт не бывает на стажёра, — сказала Хеда. — Акт бывает на судовладельца. Ты для пула не существуешь, ты строка в судовой роли. Твоя доля придёт к тебе сама, по тарифной сетке, через ведомость, не волнуйся. Эти деньги дорогу знают.

Она отвернулась обратно к таблицам, и я понял, что приёмные часы закончились. У двери меня догнал её голос, ровный, без наценки:

— Форк. То, что ты предлагал заплатить один за всех, я слышала. В таблицы это не входит. Но я слышала.

Подписание было назначено на десять утра, если слово «назначено» применимо к событию, о котором никто не объявлял. Просто к десяти в кают-компании оказались все, кто не стоял вахту, и оказались молча, как оказываются на причале, когда судно уходит: никто не звал, все пришли.

Тольд вышел ровно в десять. Акт лежал у него на планшете, и по тому, как лист был выровнен по краю, я понял, что за ночь его выравнивали много раз.

Хеда молча положила рядом свои две колонки. Одну и другую. Тольд посмотрел на левую, потом на правую, и ничего не спросил, потому что читал их, похоже, не в первый раз.

Пишущий стилус Тольд пока не трогал.

— Прежде чем я подпишу, я скажу то, что не проводится ни по одной из этих таблиц.

Он повернулся ко мне. Тольд смотрел людям в глаза всегда, это было его обычное состояние, но сейчас он смотрел так, как смотрят, когда хотят, чтобы сказанное дошло без пересылки и без сжатия, из глаз в глаза, по прямому кабелю.

— Ты спас судно. — Голос у него не поднялся ни на тон. — Судно старое, в лизинге, со вписанным в смету концом, но это моё судно, и оно живо. Ты спас стармеха. Ярне двенадцать лет держит эту машину руками, и если бы вентиль довернули на десять секунд позже или люк открыли на восемь минут позже, я бы сегодня подписывал другие документы, и их было бы больше. И ты спас линию. Потому что борт, потерянный с двойным грузом, это не убыток. Это конец. Всё это сделал стажёр, которому я плачу четырнадцать кредитов за петлю минус удержания. Я это знаю. Экипаж это знает. А теперь я подпишу бумагу, в которой написано, что всё это называется нарушением.

Он взял стилус той же рукой, которой только что показывал на меня, и я смотрел на эту руку, потому что смотреть на лист было нельзя, а куда-то смотреть было надо.

— Спасибо не проводится по бухгалтерии, лейтенант, — сказал Тольд и подписал.

Он впервые назвал меня по званию. Полгода я был «стажёр», и это слово меня устраивало, оно было рабочее, как ключ на семнадцать. Звание осталось где-то в белом мире, вместе с палубами, где чисто, и здесь его не доставал никто, кроме Мири, у которой это был жанр. Тольд достал его сейчас, и я понял зачем. Благодарят не строку в судовой роли. Благодарят человека, и у человека должно быть имя того веса, который выдержит благодарность.

Стилус прошёл по строке с сухим коротким звуком. В кают-компании было так тихо, что этот звук услышали все, и никто не сказал ничего. Пруль стоял с закрытым ртом, что само по себе тянуло на запись в судовой журнал. Ботва держал в руках полотенце и не вытирал ничего. Юсса смотрела в иллюминатор, где не было ничего, кроме стенки, но по её лицу было видно, что смотреть на стенку сейчас правильнее, чем на людей.

Тольд выровнял подписанный лист по краю планшета, последний раз, теперь уже привычным движением человека, который выравнивал его всю ночь, и отдал Хеде.

— Отправляй, — сказал он. — И закрывай рейс.

И вышел. У него была вахта по документам, а у документов не бывает выходных по случаю горя.

Тишину нарушил Ботва. Он ушёл на камбуз и вернулся с подносом, на котором стоял суп, один, в капитанской посуде.

— Подписал. — Ботва ни к кому не обращался и уже шёл к каюте Тольда. В дверях он обернулся, потому что экипаж смотрел ему в спину: — Подписал. Пусть ест.

День после подписи был длинный и рабочий, и слава всем богам сразу, что рабочий: горе, у которого есть наряд на день, ведёт себя прилично. Разгрузка двойного трюма закончилась к полудню. Пруль сдал последнюю ведомость без единого расхождения, что было его личным рекордом, и сам же его обесценил, объяснив, что расхождения не посмели. Напротив борта всё ещё стоял вербовочный стенд, и лист «дорога за счёт нанимателя» висел на нём крупно, для дальнозорких. Я прошёл мимо него четыре раза и все четыре раза смотрел прямо перед собой так старательно, что Мири поинтересовалась, не заклинило ли мне шейный привод.

К шестнадцати часам пришло предварительное заключение пула. «В установленный срок» оказалось неполными сутками: у этих людей быстро работало всё, что в их пользу.

Заключение немедленно легло на доску тотализатора, потому что доска ждала со вчерашнего дня. Ставок было две: сколько страниц и найдётся ли в тексте хоть одно слово, выражающее чувство. По страницам выиграла Хеда, поставившая «четырнадцать» с точностью снайпера («у них шаблон, я видела такие: двенадцать страниц формы плюс две страницы приложений, думать тут не над чем»). По чувству ставки разделились: Пруль ставил, что чувств не будет вовсе («я его видел, у него вместо чувств лицензия»), Юсса не ставила, Ботва поставил «одно, в конце».

Выиграл Ботва.

В конце заключения, внизу четырнадцатой страницы, после пунктов, где событие было признано страховым частично, коэффициент повышен на два квартала, а эксплуатация борта приостановлена до выполнения предписаний, стояла финальная формула: «Пул выражает надежду на дальнейшее сотрудничество».

— Надежду. — Отвращения Пруль не прятал. — Они выражают надежду. Тринадцать страниц вычитали из нас всё, кроме воздуха, а на четырнадцатой у них надежда. Знаете, где у них надежда? В разделе тарифов! Чувство у них, видали, в тарифах!

— Чувство. — Ботва забрал выигрыш: банку компота, вторую за месяц. — Написано? Написано. Плати.

Но главное в заключении было не на четырнадцатой странице, а на одиннадцатой, в предписаниях. Пункт третий. Я прочитал его дважды, потом ещё раз, потом отнёс планшет к переборке, сел и прочитал вслух, для Мири, хотя она видела его раньше меня.

«До возобновления действия страхового покрытия в полном объёме: провести инструментальную дефектоскопию силового набора судна в полном составе, силами сертифицированной организации, за счёт судовладельца».

Полгода мы просили дефектоскопию. Сектор. Один сектор, среднюю треть, сорок кредитов по заявке. Её переносили, вычёркивали, ставили в очередь за восемь недель, и не было основания, и не было подписи, чтобы забить тревогу. Теперь она пришла. Вся, целиком, весь набор от носа до кормы, обязательная, срочная. Она пришла не потому, что мы были правы. Она пришла как наказание.

Голос в наушнике вступил на последнем слове пункта:

— Зафиксировала. В журнал, раздел «как устроен этот мир»: чтобы получить обследование, о котором просишь полгода, надо перестать просить и начать гореть. Заявка не работает, авария работает. Если бы я умела горько смеяться, здесь была бы отметка.

Вечернюю сводку в лазарет я понёс сам, как носил эти двое суток, по приказу, который Ярне отдал мне ещё голосом из гелевых повязок: докладывать лично и не округлять.

Ярне полусидел на койке, руки его лежали в фиксирующих рукавах регенератора, и рукава эти тихо гудели на той ноте, на которой гудит всё казённое медицинское. Копия акта была выведена у него на экран, и по тому, как аккуратно она была отлистана обратно к первой странице, я понял, что читана она не один раз.

Я доложил сводку. Обходной контур в норме, бандаж держит температуру, восемьдесят шесть, стабильно, компрессор холодный, борт на стояночном питании. Я не округлил ни одной цифры, и Ярне выслушал всё до конца, кивая в нужных местах, как кивают не словам, а машине за словами.