Оружейникъ. 1794 (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 28

— Судя по звуку, похороны отменяются, — заметил я, подходя к столу. — А лекарь уверял, что тебе потребуется покой, только с каких это пор в число лечебных процедур входит вино?

— Лекарь советовал не ездить верхом, не пить лишнего и не затевать новых драк. Про стрельбу он ничего не сказал. И, между прочим, я соблюдаю две трети его предписаний, что для меня уже заслуживает несомненной похвалы. А бокал стоит здесь с утра. Не станешь же ты утверждать, что от одного бокала может испортиться пистолет?

— Пистолет — вряд ли. А вот лист, на котором ты записываешь попадания, вполне может стать куда красивее настоящей мишени. Что испытываешь?

— Вот эту прелесть, — Фёдор положил оружие на стол и отступил, давая мне взглянуть. — Игнат вчера закончил спуск, поэтому я взялся проверить, не испортил ли он то, что прежде прекрасно действовало. Хотя рука после той ночи ещё ноет, и я стреляю, кажется, хуже, чем до знакомства с господином Хейлом. Если бы ты позволил мне выбирать лекарство самому, то я бы поправился куда быстрее.

Я осмотрел замок, проверил записи Фёдора на листке и взглянул на мишень. Две пули легли близко, третья ушла заметно в сторону. На листке, однако, все три результата выглядели почти одинаково пристойно. Я ещё раз посмотрел на бокал.

— Третьим выстрелом ты, кажется, решил припугнуть вал. Он-то перед тобой чем провинился? И почему на бумаге у тебя получилось куда лучше? Чем на мишени?

Фёдор покосился на мишень и заметно поморщился.

— Смеяться будешь, когда сам простоишь здесь полчаса. У меня от холода пальцы плохо слушаются, а рука после того проклятого падения всё ещё ноет. А записывал я, между прочим, расстояние до середины мишени на глаз.

Я задержался у мишени, пока ветер не разогнал дым. От этой работы была хотя бы та польза, что Фёдор на несколько часов оставлял меня в покое, хотя достоверность его записей теперь вызывала известные сомнения. Ведь пока я почти каждый вечер засыпал с одной и той же мыслью — пусть он поскорее снова начнёт разъезжать по клубам и проигрывать деньги в карты. Никогда бы не подумал, что стану так ждать его возвращения к прежним привычкам.

— Софья прислала тебе ещё одно письмо, — сообщил брат, когда мы отошли от вала. — Какой-то господин опять спрашивает, нельзя ли получить пару пораньше. Я бы на твоём месте иногда соглашался. Люди предлагают совершенно приличные деньги, не за чем заставлять их столько ждать.

— Прекрасная мысль. Через месяц они начнут предлагать доплату за то, чтобы им уступили ещё месяц. Только потом мы обнаружим, что работаем круглосуточно, но все равно не успеваем, а еще должны пистолеты половине Петербурга, — высказал я свои идеи по такому поводу.

— Мне только интересно, долго ли ты выдержишь, когда очередной князь предложит две тысячи, а Софья положит перед тобой новый счёт, — усмехнулся Федор.

— Посмотрим, — ответил я. — Заранее упираться не стану, брат. Деньги нужны, не спорю, но загонять себя в долги пока не вижу смысла.

Фёдор кивнул в сторону мастерской и пожелал мне приятного общества железных болванов. Сам он собирался вернуться в дом, сменить испачканный кафтан и заняться письмами к приятелям.

В мастерской было тепло. Печь топили с утра, стёкла над верстаками запотели, в воздухе стоял знакомый запах масла и древесины. Архип занимал место у дальнего окна. По обе стороны от него работали Игнат и Егор, два новых мастера, которых мы удачно наняли после торгов. У каждого на столе лежали детали пистолетного замка, а между ними, словно разделительная полоса, стоял ящик с инструментом старика.

Игнат обнаружил меня первым, но вместо приветствия продолжил объяснять Егору, почему тот опять положил не туда его напильник. Разговор, судя по тону, тянулся давно. Егор не ответил ни словом, только поднял инструмент с собственного верстака и показал Игнату его клеймо. Архип, не отрываясь от работы, выразительно стукнул пальцем по столу. Оба немедленно занялись делом.

С Игнатом было просто, он умел работать и любил разговаривать, Егор, напротив, мог провести целый день почти без единого слова. С Архипом они составляли удивительную компанию. Игнат разговаривал за двоих, а командовал здесь человек, которому не требовалось произносить ни звука.

Я остановился у верстака старика. Перед ним лежала тонкая замочная пластина, рядом, под чистым листом бумаги, виднелся край рисунка с украшенной серебром пистолетной рукоятью. Архип поднял глаза, кивнул и придвинул ко мне работу Игната. Я осмотрел поверхность, проверил, как деталь садится в оставленный образец, и вернул её. Старик дождался моего кивка, убрал годное отдельно и достал следующий предмет.

— Бумагу не пачкайте, — попросил я Игната, когда тот потянулся к рисунку рукой, перепачканной маслом. — У нас этих листов пока меньше, чем заказчиков, а Софья Александровна и без того утверждает, будто я держу каталог в мастерской нарочно, чтобы она не могла никому его показать.

— Так ведь госпожа Разумовская забрала книгу ещё вчера, — удивился он. — Это копия. Архип велел оставить, чтобы отделку не перепутать.

— Вот и постарайтесь, чтобы по вашей копии не пришлось делать новую книгу. Я ещё помню, сколько времени мы потратили на рисунки, — весьма строго напомнил я.

Игнат ухмыльнулся, но спорить не стал. Архип между тем перевернул лист чистой стороной кверху и подвинул его подальше от масляного пятна. Вопрос был закрыт без моего участия.

Двадцать четыре пары. Я до сих пор получал некоторое удовольствие, повторяя эту солидную для меня цифру. Не двадцать четыре одинаковых футляра с одним и тем же содержимым, а двадцать четыре совсем различных заказа. Для каждого из которых мы заранее придумали собственный облик: серебро или золото, разную гравировку, дорогую древесину, отделку рукоятей и футляров. Цены начинались с тысячи двухсот рублей и доходили до тысячи восьмисот, если господин желал больше драгоценного металла и работы гравёра.

Каталог мы составили за несколько вечеров, изрядно измучив художника. С покупателями возни оказалось не меньше. После истории с Хейлом мне не хотелось однажды обнаружить наши пистолеты в руках какого-нибудь английского мастера, поэтому продажу иностранцам мы решили негласно ограничить. Разумеется, я не питал лишних иллюзий, при желании пару можно было приобрести и через подставное лицо, достаточно найти подходящего русского господина.

Но если уж нельзя было помешать этому наверняка, то хотя бы облегчать задачу чужим охотникам до наших секретов все равно не стоило.

Софья взялась проверять каждого, кто просил приглашения. Фёдор предложил нескольких офицеров из своего круга и оказался неожиданно полезен в отношении остальных. Брат мог забыть, где оставил вчера собственные перчатки, зато стоило назвать фамилию, как он вспоминал карточные долги, старые ссоры, знакомства и слухи, которые мне самому неоткуда было узнать. Даже сидя дома со своими синяками, он умудрялся оставаться в курсе всех петербургских новостей. Тем более его навещали многочисленные друзья и знакомые, которым было интересно послушать его рассказ о нападении. Мы с ним договорились не ворошить погоню и не называть никаких имен, поэтому брат отделывался только намеками, получая сам большое удовольствие от своей необычной загадочности.

Я советовался с ним, Софья наводила дополнительные справки и только после этого мы решали, кого стоит приглашать. Первые задатки уже лежали в нашей кассе. Теперь мы записывали всё от выбранной отделки до срока выдачи готовой пары.

Две пары в месяц я назначил не только ради необходимой редкости, хотя и для нее тоже. При таком количестве мы хотя бы успевали разобраться в людях, прежде чем передать им оружие. Начни мы принимать всякого, кто готов заплатить тысячу с лишним рублей, Софья и Фёдор занимались бы одними проверками, а я вскоре перестал бы понимать, кому вообще продаю собственные пистолеты. Производство тоже не позволяло особенно разгуляться, потому что Архипу пока приходилось следить едва ли не за каждой мелочью. Так что ограничение в двадцать четыре пары в год устраивало меня по нескольким причинам.