Гранит надгробий (СИ) - Сорокин Дмитрий - Страница 24

Планшет, видеовызов, абонента не знаю. Дубровский был прав?..

— Милостивый государь Фёдор Юрьевич, приветствую вас. — На экране незнакомый молодой человек в белом костюме, весьма субтильного телосложения, холёный до блеска, но внешность, при всём при этом, ускользает от запоминания.

— Здравствуйте, сударь. С кем имею честь?

— Ипполит Матвеевич Курбский, маг-метаморф, к вашим услугам.

— Наслышан. Чем могу быть полезен?

— Между нами — нерешенные разногласия, предлагаю встретиться для их разрешения.

— Вероятно, вас забыли проинформировать: война закончена, главы наших семейств обменялись соответствующими документами.

— Не всё так однозначно, — покачал головой Курбский. — Батюшка скончался апоплексическим ударом.

— Примите соболезнования, — бесстрастно произнёс я, он столь же бесстрастно кивнул.

— При мне, разумеется, всё будет, как при бабу… при батюшке, — продолжал метаморф. — но с нюансами. И теперь я, Ипполит Курбский, глава клана, утверждаю, что между нами есть нерешенные разногласия и предлагаю личную встречу на нейтральной территории. Где и когда вам будет благоугодно встретиться?

— Завтра в полдень. Таруса. Подвесной мост через овраг. Формат — один на один. Без сопровождающих.

— Принято, — кивнул он. — До встречи в Тарусе, Фёдор Юрьевич.

Не то, чтобы у меня сразу испортилось настроение, нет. Просто предстоящая встреча с главой клана, с которым только что отнюдь нешутейно повоевали, да ещё, вроде как, в нашу пользу — не то событие, перед которым можно позволить себе расслабиться. Поэтому послеобеденное время я провёл так: пошел в гимнастический зал, потягал тяжелое, пофехтовал с полчасика, и совсем уж было собрался заняться начертательной магией, зачет по которой никто не отменял, а он всё близился, но попался в цепкие нежные руки жены, так что после душа пошёл к ней. где и провёл весь вечер, да и на ночь, само собой, остался.

«К хорошему очень быстро привыкаешь», — думал я, созерцая утопающие в утреннем осеннем тумане окраины Тарусы, а ведь только что дома был. Впрочем, этот момент мы с Нафаней согласовали ещё вчера: ехать из наших южных краёв в Тарусу — долго, а мне, вполне возможно, при встрече с новым предводителем Курбских пригодятся все силы и, главное, ясная голова. Доставив нас с Есугэем и верный зеленый рыдван с игривым тентом в синюю и оранжевую клеточку, домовой исчез — продолжать грузить свою голову разнообразными знаниями, структурировать память и проводить прочую подготовку к грядущим подвигам, которое, чует моё сердце, нам предстоят скоро и в солидном ассортименте.

Ну, вот, пожалуйста: планшет, вызов, незнакомый номер и это точно не Ипполит — его контакт я вчера сохранил сразу же.

— Ромодановский, вы мне безразличны! — сходу презрительно заявила высокая брюнетка со вздёрнутым носиком, одетая в непрозрачную, но, тем не менее, ночнушку. Интерьер, в коем помещалась эта безразличная ко мне особа, поразил бы и роскошью, и размерами, не будь мне это всё неинтересно.

— И вы, конечно, три дня гнались за мной, чтобы сообщить об этом? — изобразил я понимание.

— Чего?

— Что ж, ваше безразличие, безусловно, убьёт меня наповал — лет через двести. А пока — честь имею посыпать голову пеплом и удалиться в изгнание.

Я кивнул, разорвал соединение и отправил контакт в чёрный список. И завёл мотор.

— Э, ска!

— Стоять, ять!

— Быро сюда, нах! — из кустов вышли три снага. В потрепанных спортивных костюмах, кепках с пуговкой — классика.

— Евгений Фёдорович, а вот и почитатели вашего таланта, — усмехнулся я. — Вчера вы изволили их восхвалять, сейчас, похоже, вас отблагодарят лично.

— Чё надо, либер камераден? — учтиво спросил я.

— Чё он сказал, нах? — озадаченно спросил один зелёный у другого.

— Хэзэ, ять, — пожал тот плечами. — Но явно по-гномьи, ска.

— Эй, ска, ты, ска, гнум-переросток, ять! Деньги давай, ска!

— Иди сюда, малыш, — поманил я его пальцем. И, когда он подлетел, готовый вцепиться мне во всё, до чего дотянется, спросил: — Хмурого знал ли?

— Да, — опешил снага.

— Что с ним стало, знаешь?

— Да, — подтвердил зелёный, несколько серея.

— Я, — и для наглядности показал на себя пальцем. И больше ничего не сказал. И поехал в Тарусу.

— Совсем Копейкин мышей не ловит, — проворчал я.

— Это глубокая мысль, мой хан, — откликнулся Евгений Фёдорович. — Я обязательно передам её вашему личному демону.

Цветаева, к которой я напросился ещё вчера, встретила нас на пороге. В тертых голубых джинсах, безразмерном свитере и кедах, расписанных мультяшными эльфами, выглядела она всё той же вечной поэтессой в возрасте между тридцатью и сорока, вот только лицо слегка осунулось и глаза чуть красные: похоже, ночью Марина Ивановна если и спала, то самую малость. Но да не моё это дело, личная жизнь академика аэромантии.

— Фёдор, рада встрече! — бодро защебетала она, спускаясь по ступенькам крыльца навстречу. — Признаться, успела соскучиться: ваша свадьба была так давно! Постойте! Неужели⁈ Это же… Это же импровизатор Мордоворотский, сенсация последних дней! Федя! Вы привезли мне поэта, ура!

— Рукоприкладский, сударыня, — с мягкой улыбкой поправил её мой спутник. — Евгений Фёдорович Рукоприкладский, к вашим услугам.

— Ох, простите старуху, всё напутала, — всплеснула она руками.

— Не наговаривайте на себя, — покачал головой мой телохранитель и даже погрозил пальцем. — Как не бывает юности безгрешной, как не надёжны девичьи мечты — так нет на Тверди ничего чудесней волшебной зрелой женской красоты!

— Мамочки! — прижала Цветаева ладони к щекам и, кажется, даже покраснела. Но быстро овладела собой: — В дом, господа! Самовар поспел, и чай заварен — со смородиновым листом.

Мы сидели, пили смородиновый чай с огромными баранками, и это было как-то настолько сказочно и не отсюда, что пару раз ущипнул себя, чтобы проснуться. Цветаева щебетала без умолку, умудряясь сочетать в себе добрую бабушку, дождавшуюся наконец непутёвых внуков, со взбалмошной первокурсницей, только начинающей познавать этот дивный взрослый мир.

— … но, Федя! Как же и где вы нашли Евгения Фёдоровича⁈

«Сам сделал», — мрачно подумал я, но вслух ответил:

— Летом, далеко на юге мне его порекомендовал один очень хороший человек, и с тех пор мы почти неразлучны.

— Очень хороший, — подтвердил Есугэй, делая какой-то явно ритуальный жест. У Цветаевой глаза на лоб полезли:

— Да хранит его Великий Тенгри⁈ А… А! Ну, да, я забыла, с кем имею дело. Но, Федя! Чёрт возьми — как⁈

— С помощью двух известных, но неназываемых людей, — скромно ответил я. — Впрочем, Марина Ивановна, называть их нет нужды, ибо других таких в нашем Отечестве просто нет.

Цветаева серьёзно кивнула, потом тряхнула своей знаменитой причёской и снова превратилась в весёлую вечно молодую поэтессу.

— Нет, ну это же надо! Потрясающе! Так, Федя, а какие у вас планы?

— В полдень у меня конфиденциальная встреча в известном вам месте.

— На мосту, что ли?

— На нём, — подтвердил я, и аж ладони заныли, вспоминая, как держали меня над оврагом на краю разорванного моста.

— Ага. Тогда допивайте чай и идите на свою встречу. Только, умоляю, оставьте мне Евгения Фёдоровича!

— Ну, как вам откажешь! — расплылся я в улыбке, хотя оставаться без поддержки было страшновато. С другой стороны, формат сам же заявит «один на один», играть будем честно.

— Вот и чудесно, а мы с ним тоже погуляем.

Допив чай, поблагодарил хозяйку и вышел. Времени до встречи с метаморфом ещё предостаточно, так что просто прогуляюсь по этим милым улочкам, подышу чудным воздухом. А то и на Оку можно попялиться, и вспомнить, как мы с Нафаней сплавлялись по ней на утлой лодчонке, купленной у кого-то из папиной челяди за несусветные двести денег. Да, я потом уже узнал, что, по широте душевной, страшно переплатил: за двести в Калуге вполне можно было приобрести лодку в два раза больше и лет на пятнадцать поновее. Но да что уж там.