Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 3

Хлеб у лавки на углу: хвост в сто восемьдесят человек в восемь утра. К одиннадцати лавка пуста. Хвост стоит дальше.

Извозчик до комиссии — рубль двадцать. В четырнадцатом та же дорога стоила тридцать копеек.

Керосин выдают через день.

Внизу страницы записал то, чего считать не умею.

В хвосте стояла женщина с двумя детьми. Старший держал место, покуда она бегала кормить младшего. Места никто не оспорил.

Порядок без старшего и без часов.

Дописав счёт, я сделал ещё одно — вещь, какой за собой не знал и о какой не рассказал бы ни Турову, ни Тарабрину.

Я завёл в тетради новую графу.

Слева у меня всю войну — что сделано; справа — чего это стоило. Теперь я расчертил третью, узкую, и надписал её одним словом: «куда ушло».

Доклад — в протокол. Из протокола — в согласование. Из приложения — неизвестно куда, но ушло: чужая записка это доказывала.

Мои числа жили теперь своей жизнью, ходили по чужим бумагам чёрным ходом, и если я хотел знать про них хотя бы то, что знает пастух про разбредшееся стадо, — их надо было считать на выходе.

Граница эта — между тем, что я сделал, и тем, куда оно ушло, — и была, как я теперь понимаю, настоящей передовой этой зимы. Только я в тот вечер полагал, что завёл графу для порядка.

В девятом часу в дверь постучали.

Посыльный от Сабурова, с пакетом, без записки — только карандашом на обороте: «Прочтите до завтра. С.»

В пакете была выписка из ведомственной записки — четыре страницы о состоянии подвоза к фронтам, за подписью, которой я не знал, из управления, с которым я не имел дела.

Записка была составлена толково. На второй странице я остановился.

Там стояли мои числа.

Восемь на сажень; четыреста подвод на версту. Четверть состава как цена неподготовленной переправы.

Числа были мои. Из доклада. Со всеми округлениями — вплоть до грубой поправки на зиму.

А дата на записке — прошлый вторник.

За два дня до доклада.

Я перечёл выписку трижды.

Проверил себя: не печатал ли этих чисел раньше. Не печатал.

Поправка на зиму не входила ни в заключение, ни в разосланное. Я вывел её в сентябре, в дороге. До четверга она жила в одной моей тетради.

Стало быть, одно из двух.

Либо кто-то читал мою тетрадь. Либо записку пометили задним числом — чтобы моё было записано за другим.

На фронте я знал, что делает противник, по тому, куда он кладёт снаряды.

Здесь, судя по всему, узнавать это предстояло по тому, куда кладут числа.

Я убрал выписку в тетрадь, к своим листам, и записал на полях одно слово с вопросительным знаком — то самое, которым Щукин обозначил движение всякой здешней бумаги.

«Дальше?»

В воскресенье комиссия не заседала, и я потратил день на рекогносцировку.

Слово это здесь не в ходу, а дело — то же самое: пройти местность ногами, покуда она не понадобилась, и знать её раньше, чем спросят.

Город в седьмом часу стоит тёмный и уже не спит: свет в этот час горит не в окнах, а в подворотнях, где дворники жгут щепу, и у лавок, где хвосты стоят с фонарями, как стояли мы когда-то у переправ.

Первое, что делает на новой местности человек моего ремесла, — ищет, где местность работает. Я и пошёл туда, где она работала.

Вышел я в седьмом часу, затемно, и к полудню обошёл три лавки — хлебную на своём углу, мясную у моста и казённую винную, которая только первый месяц торговала не вином, а сахаром по карточкам, — и у каждой простоял столько, сколько нужно, чтобы снять устройство.

Устройство у хвоста есть, и оно строже, чем кажется с тротуара.

Мерил я хвост шагами и часами, но длина обманывала: к дверям люди сжимались гармошкой, и с угла их виделось вдвое меньше. Считать надо было головы — дважды, потому что гармошка дышала.

Скорость давали выходящие с ношей за четверть часа. Выходящих без ноши я считал отдельно: отказ был важнее длины, потому что очередь стояла не за наличным, а за обещанным.

Хвост начинается с ночи. Первые встают к четырём, к шести стоит уже сотня, и эта первая сотня — своя, постоянная: одни и те же лица, одни и те же места, как в церкви у прихожан.

Счёт ведётся без бумаги. Кто за кем — помнят десять человек вокруг, и помнят твёрдо: за неделю, что я потом ходил проверять, мне не попалось ни одного спора о месте, который продержался бы дольше минуты. Спорщика гасят раньше, чем он согреется.

Отлучиться можно. Отлучку держит сосед, и мера её — по делу: покормить ребёнка — держат, пошёл греться в подворотню — держат, ушёл в другой хвост занять и там — не держат, и об этом узнают, не спрашивая, каким-то своим телеграфом.

Старших нет. Часов нет. Порядок есть.

Я записал его пятью строками, как записывал чужие порядки всю войну, и отметил себе главное: это устройство того же корня, что моё. Счёт без бумаги, смена по надобности, сосед отвечает за соседа.

Разница одна, и я её тоже записал.

Мой порядок люди исполняли, чтобы взять чужой окоп. Этот они выстроили сами, чтобы выстоять шесть часов на морозе за фунтом хлеба.

Никто их не учил. Нужда выучила скорее меня.

Числа за утро вышли такие.

Хлебная лавка: хвост к восьми — двести десять человек, пропускная способность — от семидесяти до девяноста в час, подвоз кончился в одиннадцатом часу, недостояло около шестидесяти.

Мясная: хвост восемьдесят, пропустила всех, но у половины взятое — кости и обрезь; туша была одна.

Сахарная: хвост триста с лишним, стояли по карточкам, отпуск шёл ровно — карточка глушит давку лучше городового; к часу дня отпустили всех, но по половинной норме.

У сахарной я увидел и здешнюю выучку в чистом виде.

Мальчик лет десяти стоял с бабкиной карточкой, и на ладони у него чернильным карандашом был выведен номер: сто восемь. Я спросил, кто пишет номера.

— Тётка Матрёна пишет, — сказал он и показал варежкой в голову хвоста. — С вечера запишешься — утром придёшь к своему числу, не стой всю ночь.

— А если придёшь, а числа твоего нет?

— Есть, — сказал мальчик строго. — Тётка Матрёна не собьётся. Она прежде в приюте бельё считала.

Я записал тётку Матрёну в тетрадь, в столбец, который у меня заведён с пятнадцатого года и называется «люди, на которых держится», — между Лукьяном Фомичом и старшим подрядчиком из приёмной.

Столбец этот растёт быстрее всех прочих, и я давно заметил: чем хуже устроено большое, тем длиннее этот столбец в малом.

Городовой при сахарной был один, немолодой, и делать ему было нечего: порядок держался не им.

К хвостам, снятым за утро, я в тот же день приложил и время: сколько всего человеко-часов простоял этот угол города за одно воскресенье.

Вышло — по трём лавкам, считая скромно, — тысячи полторы часов. Двести рабочих дней, сожжённых стоянием, за одно утро, на трёх точках, в одном приходе одного города.

Я записал это число и рядом, по привычке, отметил, чем оно отличается от фронтовых: на фронте потерянный час хотя бы известен начальству. Этого часа не считал никто, кроме меня, — а платили его всей улицей, каждый день, как подать, не внесённую ни в одну роспись.

Обратно я шёл через Невский, нарочно: мне нужен был и второй город, для сравнения.

Второй город был на месте. Лихачи стояли у ресторанов, кинематограф зазывал военной картиной в два аршина буквами, в витрине гастрономического магазина лежало всё то, за чем в полуверсте отсюда стояли с четырёх утра, — лежало открыто, с ценниками, и никто не бил стёкол.

Цену я списал с витрины в тетрадь, рядом с ценой хвоста.

Выходило, что хлеб в этом городе есть — тем же порядком, каким были летом снаряды. Не хватало не хлеба. Не хватало дороги между витриной и хвостом, и дорога эта была не в вёрстах.

Я спросил городового у сахарной, сколько народу стояло тут год назад.

Он подумал и ответил точно, по-солдатски:

— Год назад тут стояло человек тридцать, и стояли час. А ныне вот так.