Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 1

Комиссия, в распоряжение которой я поступил, помещалась в казённом доме на набережной, и первым человеком, с которым я в ней имел дело, был швейцар.

Звали его Лукьян Фомич, служил он в этом доме двадцать шесть лет, и за двадцать шесть лет через его руки прошло, я полагаю, больше генералов, чем через иную приёмную Ставки.

Он взял мою бумагу, прочёл её не спеша, целиком, с оборотом, и вернул с таким видом, с каким в полку возвращают неправильно составленное требование.

— В распоряжение, стало быть, — сказал он. — Это на третий этаж. Только нынче не ходите.

— Отчего же?

— Оттого что нынче среда. По средам они в совещании, и регистратура запирается в час. Вы к четвергу пожалуйте, к десяти, и бумагу вашу сдайте не в дверь, а Ивану Кузьмичу во второй стол, он входящие принимает до полудня.

Проводник понадобился мне с первого шага, и я это оценил.

— А если в дверь?

— А если в дверь, — сказал Лукьян Фомич без всякой насмешки, — то бумага ваша пойдёт через регистратуру общей почтой и ляжет в очередь. Недели на две.

Так я узнал первое правило этого дома: дверь и второй стол — разные дороги, и разница между ними — две недели.

На фронте за такую разницу платят кровью. Здесь она называлась «знать порядок» и стоила стакан чаю, который я с того дня носил Лукьяну Фомичу по четвергам.

В приёмной на третьем этаже я просидел до полудня и за два часа изучил её население, как изучают соседний окоп.

Народу сидело восемь человек, и военных из них было двое, считая меня.

Прочие были подрядчики и доверенные: кожа, сукно, обозные дуги, колючая проволока. Двоих я определил по образцам, которые они держали на коленях, ещё двоих — по разговору, который они вели вполголоса и который весь состоял из фамилий и процентов.

Ждали все спокойно, как ждут люди, у которых ожидание входит в цену товара.

Один только, молодой, в новой тройке, нервничал и дважды ходил к дверям, и старший из подрядчиков, не поднимая глаз от образцов, сказал ему негромко: «Не бегай. Тут не любят, когда бегают».

Это был второй местный устав за одно утро, и я записал его вслед за первым.

Я пришёл в четверг, к десяти, сдал бумагу Ивану Кузьмичу во второй стол и к полудню был принят.

Председатель комиссии, генерал-лейтенант Сабуров, принял меня стоя.

Он вообще, как я после узнал, читал и слушал стоя, у окна, вполоборота к столу, — не из странности, а оттого, что просидел тридцать лет над чертежами и спина больше не прощала ему стула.

Лет ему было за шестьдесят. Инженер. На тужурке — Владимир с мечами, ещё за японскую войну.

Он выслушал моё представление, посмотрел бумагу и сказал то, что я потом вспоминал весь октябрь.

— Северцев. Читал ваше заключение по переправам. Хорошая работа. Здесь так писать отучитесь.

— Отчего?

— Оттого что там вы писали для тех, кто пойдёт в воду. А здесь пишут для тех, кто будет согласовывать. Это два разных языка, и второй я сам за тридцать лет выучил только наполовину.

Он вернул мне бумагу.

— Доклад ваш поставлю на четверг. Двадцать минут. О переправах через водные преграды в осенний и зимний период, применительно к опыту летней кампании. Числа давайте все, какие есть: здесь чисел не боятся.

Он помолчал и прибавил:

— Здесь их не слышат. Это другое.

Комиссия наша по спискам состояла из восьми членов, по делу работали трое: сам Сабуров, старик путеец да военный инженер, которого я в первую неделю так и не увидел — он безвыездно сидел на приёмке под Лугой.

Остальные пятеро существовали в виде подписей.

Подписи эти, как я скоро понял, и были главною силой комиссии: бумага за восемью подписями шла наверх другим ходом, чем бумага за тремя, и потому пятерых отсутствующих берегли и по пустякам не беспокоили.

Воевать, стало быть, предстояло втроём, а строем ходить ввосьмером.

Мне отвели стол у второй печи, той, что не топилась, выдали чернильницу, две дести бумаги и ключ от шкапа, в котором лежали дела за пятнадцатый год.

Первый день я кончил тем, что обошёл этот дом кругом, снаружи, как обхожу всякое место, где предстоит работать.

Дом был в четыре этажа, о двух подъездах; парадный смотрел на набережную, чёрный — во двор, и по чёрному за час, что я стоял, прошло втрое больше народу, чем по парадному.

По парадному ходили посетители. По чёрному ходили бумаги: два курьера, мальчик из типографии со свёртком, человек в форменной шинели без погон с ящиком входящих.

Я это отметил тогда без всякой мысли, по привычке, — а вспомнил в девятом часу вечера, когда пришёл пакет, и после вспоминал ещё не раз: парадного хода у бумаг нет.

Поселился я в меблированных комнатах на Шпалерной, в десяти минутах ходу от комиссии, — две комнаты окнами во двор, печь, керосиновая лампа, за всё вместе столько, сколько в четырнадцатом году стоил бы номер в гостинице с зеркалами.

Хозяйка, вдова чиновника, извинилась за холод и объяснила его в четырёх словах: дрова к октябрю встали втрое.

Я записал это в тетрадь — не из бережливости.

Просто это было первое число, которое город сказал мне сам, без доклада и без сводки, и я записал его туда же, куда два года записывал ширину проходов: дрова, сажень — втрое против прошлой зимы.

Тетрадь не спросила, зачем ей это. Тетради всё равно, что считать.

Хозяйке моей, Аглае Никитичне, было не всё равно: она увидела, что постоялец пишет, и назавтра принесла мне к чаю сведения, которых я не просил, — почём нынче сахар у лавочника и почём с рук, почём была телятина на Сытном в августе и почём теперь, и что кухарка соседей стоит за мукой с четырёх утра.

Сведения были точные. Я проверил две позиции из пяти.

Так у меня в первом же доме завёлся собственный интендантский отдел, и содержался он дешевле казённого: стакан чаю и полчаса разговора.

Заседание шло в длинной зале с двумя печами, из которых топилась одна.

У печи, которая топилась, сидели старшие; у той, что не топилась, — прочие, и по этому размещению можно было читать здешнее старшинство вернее, чем по погонам и петлицам: печь здесь весила столько же, сколько на передовой весит глубокий блиндаж.

Мне, как докладчику, досталось место в торце, равноудалённое от обеих печей, и я оценил справедливость этого устройства.

Стол был человек на двадцать; сидело одиннадцать. Военных из них четверо, считая меня и Сабурова; прочие — инженеры путейского и горного ведомств, представитель распорядительного отдела, чиновник для связи с совещанием и два человека, чьих должностей я не разобрал по табличкам и не разобрал до сих пор.

Докладывал я двадцать минут, как было назначено.

Я рассказал про пойму всё, что знает всякий, кто читал моё заключение, и кое-что из того, чего в заключении нет: про то, что переправа есть работа сапёрная и ночная, а не пехотная и дневная; про восемь жердей на сажень настила и четыре линии; про то, что торфяная дорога разрушается не огнём, а хождением, и что этого числа нельзя добыть заранее — можно только знать, что оно наступит, и держать вторую дорогу размеченной.

Готовился я к этому докладу так, как не готовился, пожалуй, и к июньскому штурму, — оттого что там я знал местность, а здесь нет.

Накануне я переписал доклад трижды.

В первой редакции он был на сорок минут, и я его резал, как режут обоз перед маршем: сперва жалко, потом легко, под конец весело.

Во второй я убрал всё, что можно оспорить, не выходя из-за стола, и оставил только то, что проверено ногами — моими или чужими, поимённо.

В третьей я сделал то, чему выучился у Ратманова: вынес вперёд не вывод, а цену вопроса. Не «переправа возможна или невозможна», а «версту фронта через пойму окупает столько-то подвод, столько-то рабочих и столько-то тёмных ночей; всё, что дешевле, оплачивается людьми по такому-то курсу».