Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 91

Два дня он ходил по пристани и по лавкам.

Рыбаки из поселенцев на Погиби не ходили и идти не собирались. Один сказал, что ему там делать нечего, другой просто махнул рукой. Гиляки, которые продавали рыбу у пристани, знали по-русски слов десять, а разговаривать с чужим русским не хотели вовсе. Тот, кого Семён спросил про Погиби прямо, собрал свою рыбу и ушел. Лавочник с площади пожал плечами: гиляков он знает, когда они приносят соболя, а куда они ходят, ему не докладывают.

На третий день Семён пошел к Рябову.

Рябов сидел у себя во дворе на бревне и смотрел, как двое из артели выбирают паз. Под челюстью у него остался розовый рубец, и голову он теперь держал прямо. Увидев Семёна, он кивнул на бревно рядом с собой и ничего не спрашивал, пока тот не заговорил сам.

Семён рассказал коротко. Про склады, про пароходы, про Погиби. Про Анну Николаевну он не сказал ничего.

— Погиби, — повторил Рябов. — Знаю, кто туда ходит. Ты не первый спрашиваешь. Только те спрашивали для другого.

— Для чего?

— Уйти с острова. Тебе с теми людьми не надо. Они с беглого берут за перевоз, а потом сами же сдают его начальству за награду. Кто больше заплатит, на того и работают.

Он помолчал, глядя на плотников.

— Тебе нужен Шабанов. Ерофей. Свое отбыл, на поселении лет десять. Живет за Мгачами, у гиляков, на гилячке женат. Берет у них рыбу и пушнину, возит им муку, табак, все, что попросят. Зимой на собаках ходит по всему берегу, до Погиби и на ту сторону. Сейчас он здесь, четвертый день сидит у пристани. Тюремная контора ему за рыбу с весны должна, а платить не торопится.

— Человек надежный?

Рябов подумал.

— Слово держит. Это не одно и то же, но тебе хватит. Только начальству про меня не говори. Мне с начальством лучше врозь.

Он окликнул одного из плотников, молодого, с топором за поясом.

— Проводи. Скажешь Ерофею, что от меня.

Кунгас Шабанова лежал на песке выше пристани, просмоленный, широкий, с мачтой, снятой и уложенной вдоль бортов. Сам Шабанов сидел на перевернутой корзине и латал парус. Мужик лет пятидесяти, сухой, с лицом, обветренным до черноты, в русской рубахе и в сапогах из нерпичьей шкуры, какие шьют гиляки. На борту кунгаса сидел гиляк помоложе, с косой на спине, и вязал сеть деревянной иглой.

Плотник сказал, что от Рябова, и ушел. Шабанов посмотрел на Семёна снизу и снова взялся за парус.

— От доктора, значит, человек. Это который Рябову шею резал.

— Он.

— А сам доктор где?

— На юге.

— Там, где японец.

— Там.

Шабанов кивнул, будто другого и не ждал, и протянул иглу сквозь парусину.

Семён сел на песок напротив и рассказал, что ему нужно. Флот ему не нужен. Нужны две-три лодки и люди, которые знают дорогу до Погиби и через пролив. Возить немного: ящик, два мешка, раненого. А для начала вообще ничего не возить, только сходить на Погиби и обратно. Посмотреть, сколько дней ходу, где опасно, с кем там можно говорить и сколько поднимает гиляцкая лодка.

— А раненых куда? — спросил Шабанов. — На Лазарев?

— На Лазарев.

— На Лазаревом мысу класть их некуда. Народу там горсть.

— Это уже не твоя забота. Твоя забота довезти.

Шабанов хмыкнул.

— А платить кто будет? Казна?

— Казна пока ничего не решила.

— Казна мне с мая за сельдь должна. Двадцать бочек отдал в тюремную контору. Прихожу, а мне говорят: ждите, представление пошло. Третий месяц идет оно, это представление. Может, уже и дошло куда.

— Казенных денег у меня нет, — сказал Семён. — И распоряжаться ими я не могу. За первый ход заплачу сам.

Шабанов отложил парус.

— Сам. Это сколько?

Перед отъездом Вадим Александрович оставил Семёну триста рублей. Сказал, что это на всякий случай, а на какой, Семён поймет сам, когда случай придет. Деньги лежали в жестяной банке из-под чая на дне сундука, и до сих пор Семён не тронул из них ни рубля. Теперь случай, как он считал, пришел. Будь Вадим Александрович здесь, он заплатил бы сам и еще спросил бы, почему так мало.

— Пятьдесят вперед, — сказал Семён. — И пятьдесят, когда вернешься с Погиби и расскажешь, что там.

— Сто вперед.

— Пятьдесят.

— А если японец по дороге?

— Тогда повернешь назад, и задаток твой.

— А если казна потом скажет, что ей это не надо?

— Тогда эти деньги тоже твои, и больше ты мне ничего не должен. А скажет, что надо, будешь договариваться с казной сам, за всю перевозку. Тогда уже не на мои деньги.

Шабанов думал долго. Потом что-то сказал гиляку на его языке. Тот отложил иглу и ответил длинно, глядя не на Семёна, а на море.

— Говорит, в ветер с моря он не пойдет, — перевел Шабанов. — Ни за какие деньги. В позапрошлом году у них из стойбища две лодки ушли в такой ветер и не вернулись.

— Пусть не ходит в ветер. Я и не прошу.

— Еще говорит, увидит японский пароход, сразу к берегу и в кусты. А груз за борт, какой бы ни был.

— Правильно говорит.

— И деньги ему половину вперед. В долг он не возит. Ученый.

Шабанов сказал это без улыбки. Гиляк тоже не улыбался.

— Как его звать? — спросил Семён.

— Поп записал Петром, когда крестил. А по-ихнему ты не выговоришь. Шурин мой. У него на Погиби дядья, у дядьев свои лодки, и через пролив они ходят к своим, на ту сторону. Петр им передаст, что будут люди и будет работа. Он завтра домой идет, а оттуда вверх по берегу у них свои передают быстрее почты.

— А ты?

Шабанов посмотрел на свой кунгас.

— А я схожу. Один раз. Посмотрю, что там и как, и тебе расскажу. Только ты запомни: возить каждую неделю я тебе не обещал. Сам видишь, какой у меня флот.

Ударили по рукам. Семён сходил домой и вернулся с деньгами и с листом бумаги. Расписку он написал сам, печатными буквами, на колене. Шабанов расписался полным именем, медленно и коряво. Под его подписью Петр поставил крест. Петру Семён отдельно дал пять рублей и фунт табаку из лавки на площади. Петр понюхал табак и спрятал его за пазуху.

Теперь у Семёна была не только мысль, но и люди, которых можно показать, и бумага с их подписями. Уговор был условный, и никто ничего не обещал наверняка. Но это было больше, чем вчера.

Идти опять к Пулевичу было бесполезно. Тот сделал все, что мог, а полковник свое слово сказал и менять его из-за поселенца с кунгасом не станет. Оставался генерал.

Чем это может кончиться, Семён понимал. Пулевич ходил к полковнику по его делу, а он теперь пойдет через голову обоих. Капитан обидится и будет прав. Полковник рассердится и тоже будет прав. Полковники не любят, когда штатские ходят к генералам по их делам, а Тарасенко, судя по всему, не любит этого особенно.

Но на юге уже шла война, и провод на юг молчал больше недели. Обиды можно было разбирать потом.

Записку он писал ночью на кухне, когда Анна Николаевна уснула. Писал красивыми четкими буквами, чтобы прочли наверняка, и переписывал три раза. В первый раз вышло длинно, во второй жалобно. В третий раз все уместилось в несколько строк.

«Его превосходительству военному губернатору острова Сахалин. Помощник доктора Дмитриева Семён Лутков просит принять его по делу о сообщении с материком через мыс Погиби на случай, если пост будет занят неприятелем. Перевозчиков нашел сам. Уговор с ними предварительный, задаток дан из моих собственных денег. Людей могу показать хоть сегодня. Лутков».

Утром он отнес записку в канцелярию. Писарь у дверей прочел ее, поднял брови и прочел еще раз.

— По военным делам его превосходительство принимает через начальника отряда.

— Я знаю. Передайте, пожалуйста.

Писарь пожал плечами, но записку унес. Семён сел на ту же лавку, что и в прошлый раз, и стал ждать. Он почти не сомневался, что записку прочтет правитель канцелярии и положит в папку к другим таким же. Или отдаст фон Бунге, а тот перешлет ее Тарасенко, и полковник узнает обо всем раньше генерала. Пулевича в коридоре, к счастью, видно не было.