Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 89

Семён опасался двух вещей. Обстрела и плена.

Александровск с моря виден целиком, от пристани до церкви, и почти весь он деревянный. Под Ляояном Семён видел, что делает шрапнель с людьми, которым некуда спрятаться. Окружной лазарет стоял на открытом месте, и крыша у него была из теса.

С пленом еще хуже. За голову Вадима Александровича японцы обещали тысячу рублей, и Сизов из-за этой тысячи поджидал его у оврага с тесаком. Семён прибежал тогда на выстрелы и помнил тот вечер хорошо. Что японцы сделают с женой этого человека, если она попадет к ним в руки, он додумывать не стал.

На четвертый день Семён понес в окружной лазарет две банки мази. Корнилов велел держать при аптеке запас на двадцать перевязок, и этот запас приходилось пополнять.

Аптека была в конце коридора, за бельевой. Дверь в бельевую стояла приоткрытой. Внутри, за длинным столом, Анна Николаевна и старшая сестра Евдокия Ильинична резали марлю. Голос старшей сестры Семён услышал раньше, чем увидел их обеих.

— … на днях пароход из Николаевска. Корнилов говорит, может быть, последний. Чиновники своих отправляют, и офицерские жены многие едут. Список составляют в канцелярии, я сама видела. Вас впишут, вам только сказать.

Евдокии Ильиничне было под шестьдесят. Сестрой она стала еще в турецкую войну, а на Сахалин приехала с мужем, тюремным врачом, и осталась здесь, когда он умер. В лазарете ее слушались больше, чем фельдшеров, а иногда и больше, чем Корнилова.

Семён остановился у стены, с банками в руках.

— Не надо меня вписывать, — сказала Анна Николаевна.

— Я вас не пугаю, милая. Мне шестой десяток, я свое отбоялась еще под Плевной. А вы…

Конец фразы Семён не расслышал. Из палаты напротив вышел санитар с ведром и громко сказал, что Корнилов спрашивает мазь и велит занести ее сразу в аптеку, а не стоять в коридоре. Семён занес. Фельдшер при аптеке долго записывал банки в книгу, а потом еще расписывался в получении. Когда Семён вернулся в коридор, в бельевой говорили уже о другом. Или о том же, только дальше.

— … а ваш муж на юге, и что с ним, не знает никто, — говорила Евдокия Ильинична. — На материке вы его дождетесь так же, как здесь. Даже вернее.

— Он на острове. Пока он здесь, я тоже здесь.

— А если…

— Тогда тем более.

Ножницы стукнули о стол.

— И потом, Евдокия Ильинична, я сестра. Меня сюда прислали не на пароходе кататься. Если японцы придут на север, у вас раненых будет больше, чем коек. Вы это знаете лучше меня. Кто их будет перевязывать? Санитары из каторжных?

— Санитары из каторжных перевязывают не хуже иных сестер.

— Вот пусть и перевязывают. Вместе со мной.

Старшая сестра ответила что-то совсем тихо. Анна Николаевна невесело засмеялась.

— Нет. Я никуда не поеду. Дайте мне, пожалуйста, вон тот кусок.

Семён отступил от двери и ушел к выходу, стараясь не скрипеть половицами.

Уговаривать ее он не стал ни в тот вечер, ни после. Чем это кончится, он только что слышал. Если уж Евдокия Ильинична со своей Плевной ничего не добилась, ему и пробовать было нечего. Приказать ей мог один Вадим Александрович, а он был за пятьсот верст, и провод туда молчал.

Значит, не уговаривать. Нужно дело, от которого она не откажется. И оно должно быть не здесь.

Какое, Семён пока не знал.

В казарме тем временем говорили уже не о юге, а о том, что будет скоро тут.

Говорили по-разному, но выходило у всех одно. Держать Александровск против большой высадки его превосходительство не станет. Войска уйдут в глубь острова, на Арково, Дербинское и Рыковское, где заранее заложены склады. Оттуда отряды будут бить японцев по тропам. Про склады Семён знал не понаслышке. По распоряжению Розанова он сам укладывал ящики с перевязкой для Армудана и Дербинского. А Вадим Александрович еще в июне размечал с Пулевичем на карте, где какой пункт стоит и что в нем лежит.

Из окна писарской было видно, как обозные грузят на подводы мешки с мукой и ящики с сухарями. Грузили уже третий день. Каптенармус стоял у подвод с книгой и отмечал карандашом каждый мешок.

Семён вышел к нему.

— Это куда?

— В Дербинское. Вчера в Армудан возили.

— И надолго там хватит?

Каптенармус посмотрел на него, будто решал, отвечать ли штатскому. Потом, видимо, решил, что от помощника доктора вреда не будет.

— Месяца на два. Если не воровать.

— А воровать будут.

— Будут, — уверенно согласился каптенармус и отметил еще один мешок.

Два месяца. Семён вернулся в писарскую, сел у стола и долго смотрел на банки, ничего не делая.

Сейчас муку, сухари, патроны и все остальное возили на остров пароходами из Николаевска, через лиман. Пароходу нужна пристань. Займут японцы Александровск и Дуэ, и пристани станут японскими, а других на этом берегу нет. Выходило, что месяца через два войска в тайге доедят последний сухарь и расстреляют последний патрон. А потом выйдут к японцам сами, без всякого боя.

С перевязкой было не лучше, чем с мукой. Еще в июне, после описи, Вадим Александрович говорил, что йодоформа на острове хватит месяца на два спокойной жизни. Спокойной.

Тогда Семён и вспомнил разговор у Рябова.

В конце июня он ходил в слободку за сухими досками для новых полок. Рябовская артель как раз тесала бревна на сруб. Пока Семён выбирал доски, двое плотников говорили о беглых. Один рассказывал, что все бегут на север, к какой-то Погиби. Там остров подходит к самому материку, в ясный день тот берег видно, а зимой люди переходят по льду пешком. Второй сказал, что переходят те, кого не поймали гиляки, потому что гилякам за пойманного беглого платит начальство. Оба засмеялись. Семён тогда дальше слушать не стал, у него были свои дела.

Теперь он пошел спрашивать.

Лавочник на площади, у которого Семён брал сахар для отвара, торговал и с гиляками. Он сказал, что напротив Погиби на материке стоит мыс Лазарева и воды между ними верст семь. Николаевские купцы ездили туда зимой за пушниной, а гиляки с обеих сторон ходят друг к другу, как через улицу. Больше лавочник ничего не знал. Его собственный товар ехал пароходом.

Куда подробнее рассказал старик-поселенец, который чинил сети выше пристани и продавал рыбу в батальонный котел. Сам он на Погиби не бывал, но всю жизнь прожил у воды и знал тех, кто бывал.

— Отсюда морем верст полтораста, — сказал он, не отрываясь от сети. — На кунгасе под парусом дня три, если погода. Если нет, сиди на берегу и жди. Берегом летом тяжко идти. Зимой там дорога, по льду да по берегу, а летом только водой.

— А через пролив?

— Через пролив гиляки ходят на своих лодках. Лодки у них легкие, плоскодонные. Только течение там злое, в отлив так тянет, что без привычки унесет в лиман. А когда ветер с моря, гиляк не пойдет ни за какие деньги. Это я тебе точно говорю.

— А пароход туда подойдет? Большой?

— Не подойдет. Мелко.

— И японский не подойдет?

Старик поднял голову и посмотрел на Семёна внимательнее.

— Крейсер туда не полезет. Он себе не враг.

Домой Семён шел медленно.

Получалось вот что. Если пароходы встанут, лодка все равно пройдет. Немного, тихо, вдоль берега, где крейсеру мелко, а потом через пролив на Лазарев. А там уже материк.

С материка лодками можно возить то, что кончится первым. Лекарства, перевязку, муку, патроны. Понемногу, но хоть что-то. А туда отправлять раненых и больных, которых в тайге не вылечишь. На той стороне им нужен пункт, как на этапе: изба, кипяток, перевязка, фельдшер и сестра.

Сестра общества Красного Креста на острове была одна. Звали ее Анна Николаевна Дмитриева.

Семён остановился посреди улицы.

Туда она поедет. Туда ее можно отправить приказом, и она не скажет, что бросает раненых, потому что поедет к раненым. Остров при этом не окажется отрезан от материка совсем. И то, и другое, было правдой.

Только сам Семён мог разве что расспрашивать лавочников. Нужны были разрешение начальства и помощь военных, а у него не было ни того, ни другого. Был, правда, знакомый капитан штаба.