Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 88

Сама Вера Гедройц вошла в историю как первая в России женщина — военный хирург и одна из первых в мире женщин — профессоров хирургии.

* * *

Глава 23

* * *

Седьмого июля, около одиннадцати утра, горнист в казарменном дворе заиграл тревогу. Семён в это время снимал вату с банок второго ряда.

Ряд он все-таки закончил. Отвар в банках затянуло сплошной пленкой, белой по краю и зеленоватой к середине, без черноты и без слизи. Каждую затычку Семён вернул на ее банку, записал в тетрадь температуру у печи, вымыл руки и только тогда вышел на крыльцо.

По двору бежали солдаты. Они выскакивали из казармы с винтовками, на ходу затягивали ремни с подсумками и строились прямо у коновязи. Фельдфебель второй роты стоял на ступеньках и пересчитывал людей, тыча в каждого пальцем.

Мимо крыльца пробегал унтер-офицер из саперной команды, тот самый, что на стрельбище снаряжал мины. Семён поймал его за рукав.

— Что стряслось?

— Японец. — Унтер выдернул рукав. — В Аниве высаживается.

— Где в Аниве?

— У Корсакова где-то. Нам не докладывают. Пусти, меня ротный ждет.

Унтер умчался, придерживая фуражку.

Корсаков. Вадим Александрович ушел туда со Стрижаком и Ракитиным еще в июне. Из Найбучи Анне Николаевне пришла телеграмма, три слова и подпись, а потом Пулевич сказал, что команда доктора дошла до поста. Значит, доктор там. А «у Корсакова где-то» могло означать и сам пост, и любое место на полсотни верст кругом.

Семён пошел к Розанову.

Тот стоял посреди приемной и застегивал китель. Одну пуговицу он вдел не в ту петлю, расстегнул и застегнул снова.

— Слышали? — спросил он, не поднимая головы.

— Слышал, что у Корсакова. А где?

— Мерея. Это к востоку от поста, за мысом, верст девять берегом. Вчера вечером Арцишевский телеграфировал, что японская эскадра идет на Аниву. Утром вторая телеграмма: транспорты стали против Мереи на якорь. Высадку ждут с часу на час, а может, она уже идет.

Розанов справился с пуговицей и взял фуражку.

— Его превосходительство собирает всех. Меня тоже, хотя что я ему скажу, кроме числа коек.

— А про доктора что-нибудь есть?

— В таких телеграммах про врачей не пишут. В основном про вражеские транспорты.

Он вышел. Семён остался в приемной один. На кушетке лежала чья-то оставленная шинель. Девять верст. Пехота проходит их за несколько часов, конный и того быстрее.

До окружного лазарета было с полверсты, и уже на площади Семён увидел, что новость его обогнала.

У лавки стояла очередь до самого угла. Брали соль, спички, керосин и свечи. Лавочник накинул на керосин гривенник и написал новую цену мелом на двери, чтобы не объяснять каждому. Две бабы ругали его через головы стоящих впереди, но из очереди не уходили.

На паперти толпились женщины в платках. Церковь открыли раньше обычного, и пение доносилось на площадь обрывками, когда кто-нибудь входил или выходил.

Вдоль тюремной стены вели рабочую партию, человек двадцать в серых халатах, с пилами и топорами. Арестанты шли медленнее обычного и переговаривались вполголоса, а конвойный их не одергивал. Кто-то в середине громко сказал, что японец каторге не враг, и засмеялся. Смеялся, впрочем, он один.

У почтово-телеграфной конторы собрались чиновничьи жены, двое купцов и десяток дружинников в серых шапках с медными крестами. Окошко было закрыто. Полицейский на крыльце объяснял всем по очереди, что телеграммы казенные и никому ничего не скажут. Седой дружинник вынул из-за пазухи сложенное вчетверо удостоверение и спросил, будет ли эта бумага годиться при японцах. Полицейский подумал и велел ему не умничать.

Внизу, у пристани, гиляки, как каждый день, выгружали из лодок рыбу и торговались с кухарками. Для них ничего не случилось.

На лазаретном крыльце Семёна чуть не сбили двое санитаров с носилками. Носилки были пустые, их несли из сарая в палаты. Следом шел фельдшер со связкой новых, из тюремной мастерской, и считал их вслух.

Анну Николаевну Семён нашел в перевязочной. Она стояла над баком, в косынке и в фартуке, рукава закатаны выше локтя, и вынимала корнцангом из кипятка инструменты. Сказать он ничего не успел.

— Где? — спросила она.

— У Мереи. Девять верст от поста, по берегу.

— Он в Корсакове.

— Был в Корсакове, — сказал Семён и сразу пожалел об этом.

Она кивнула и выложила на полотенце зажим, потом второй.

— Идите, Семён. У вас банки.

На крыльце он обернулся. В окне перевязочной было видно, как она раскладывает инструменты в ряд, ручками в одну сторону.

После обеда из Корсакова пришла третья телеграмма. Розанов пришел пересказать ее сам, но в комнату не вошел, а остановился в дверях, чтобы не нести с собой из лазарета заразу.

— Высадка у Мереи идет без перерыва. Батарея Максимова ведет бой с японскими миноносцами. Это все.

— Батарея, это пушки с «Новика»?

— Они самые.

Больше из Корсакова не пришло ничего. С пяти часов телеграфист вызывал пост каждые четверть часа, и провод молчал. К ночи об этом знала вся казарма.

Наутро передала Владимировка, со слов тех, кто прошел через нее ночью: Корсаков оставлен и сожжен, отряд отходит на север. Через несколько часов замолчала и Владимировка. Найбучи на вызовы еще откликался, но сам ничего не знал и только спрашивал, что слышно в Александровске. На третий день перестал отвечать и он. Тихменевский отзывался исправно, но южнее него провод был мертвый.

В казарме спорили. Одни говорили, что провод в тайге перерезали японские лазутчики, и как раз в таком месте, где его неделю не найдешь. Другие считали, что телеграфисты ушли вместе с отрядами и унесли аппараты, как велит инструкция. Унтер из саперов сказал, что провод могло просто повалить деревом, и его обругали за то, что он всех успокаивает.

Слухи пошли на второй день, а на третий их стало больше, чем новостей. Японцев, по слухам, высадилось не две тысячи, а двадцать, с сотни транспортов. Корсаков сдали без выстрела. Батарею моряков с «Новика» разнесли с моря в первый же час, и лейтенант при ней убит. Отряд Арцишевского разбит у Соловьевки, полковник не то убит, не то в плену, а дружинники разбежались кто куда. Рассказывали это в очереди у лавки, на крыльце канцелярии и у колодца. Каждый раз ссылались на телеграфиста, хотя телеграфист с седьмого числа почти не выходил из конторы.

Про доктора Дмитриева не говорил никто.

В слухах Семён разбирался. Под Ляояном про носильщиков их госпиталя однажды к вечеру рассказывали, что всех накрыло шрапнелью у переправы. Семён в это время сидел у той самой переправы живой и ел из котелка. Половина того, что говорили теперь, тоже была враньем. Какая половина, он не знал, и легче от этого не становилось.

Анна Николаевна в эти дни почти не разговаривала. Утром Семён провожал ее до лазарета, вечером забирал. Дома она ела, что ставила кухарка, и садилась к окну с учебником анатомии. Телеграмму из Найбучи она держала в учебнике между страницами и доставала, когда думала, что Семён не видит. Один раз она разобрала свой кольт на кухонном столе, на старой газете, протерла каждую часть и собрала снова. Чистить его было незачем.

Кухарка смотрела на все это и молчала. На третий вечер, убирая посуду, она сказала Семёну у печи, тихо, чтобы не слышала Анна Николаевна:

— Мне хоть японец, хоть кто. Бессрочную он мне не прибавит.

Спорить с ней Семён не стал.

С тех пор как его списали после Ляояна, война шла для Семёна где-то в другом месте. Сначала под Мукденом, потом на юге острова, за пятьсот верст тайги. Теперь выходило, что юг японцы берут за несколько дней. Значит, скоро они будут и здесь. Здесь губернатор, пристань и тюрьма, а рядом, в Дуэ, уголь.