Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 59

Противоположного берега видно не было. Пост лежал под нами на склонах над бухтой, деревянный, почти сплошь одноэтажный, домов на глаз с полторы сотни. Улицы спускались к воде. Внизу белела пристань, вдоль берега тянулись склады, казармы, казенные дома под железными крышами. На самом верху, там, куда упиралась главная улица, стояла тюрьма: частокол, длинные корпуса, контора. Жителей здесь, говорили, тысячи две с лишним, если считать каторгу.

Неподалеку из воды торчал «Новик». Крейсер сидел на мели с сильным креном, изуродованный, в пробоинах, ободранный догола. Пушки с него сняли. Две большие и две малые перекочевали на береговую батарею и смотрели в море, туда, откуда прошлым летом пришел японский крейсер.

И везде шевелились люди. Подводы ползли вверх и вниз, у батареи копали, у воды что-то таскали. Солдаты, белые рубахи матросов, серые халаты дружинников. Несколько сотен человек, которым скорее всего со дня на день предстояло встречать японцев.

Стрижак остановил коня рядом с моим.

— Вот и край света, — сказал он. — Дальше одна Япония.

Конный разъезд встретил нас у первых изб. Унтер прочел предписание Ляпунова и послал одного из своих галопом вперед. Минут через десять навстречу выехал офицер.

Капитан лет тридцати пяти, сухой, с коротко подстриженной бородой. Через плечо у него висела полевая сумка.

— Капитан Стерлигов, штаб начальника обороны. Господин полковник вас ждет. Начальники отрядов съезжаются, к вечеру будут все.

Он оглядел колонну, казаков, вьючных и задержал взгляд на японце, который сидел на запасной лошади между вьюками.

— Это о нем телеграфировали?

— О нем, — сказал Ракитин. — Солдат первого разряда Ямада. Пленный.

Стерлигов поехал рядом и на ходу, держа повод локтем, писал карандашом в книжку. Где встретили, когда, сколько их было, чем вооружены, сколько убито, где похоронены. Переспросил только одно: точно ли четырнадцать.

— Мы видели четырнадцать, — сказал Ракитин. — Сколько их высадилось, знают только японцы.

Стерлигов записал и это.

— Вы юрист, капитан? — спросил Ракитин, когда тот спрятал книжку.

— Был. Военно-юридическая академия, потом прокуратура. Как вы догадались?

— По вопросам. Строевой офицер первым делом спросил бы, как они дрались.

— А как они дрались?

— Плохо. Смотрели не туда. Расслабились за время сидения в засаде. Вот вам и хваленая японская дисциплина.

Японца он велел вести в тюрьму. На гауптвахте батальона, объяснил он, сидят трое дружинников за пьянство, и сажать к ним пленного не годится. В тюрьме есть одиночные камеры, а часового к двери поставят свои, из батальона, не из тюремной стражи. Ракитин одобрил. Тихон повел лошадь с японцем вверх по главной улице, двое солдат пошли следом.

Штаб помещался в казенном доме ниже по той же улице. Полковник Арцишевский принял нас в кабинете. Стол завален бумагами, на стене карта южной части острова, вся в карандашных пометках, в углу походная кровать под серым одеялом. Спал он, похоже, тут же.

Ему было за пятьдесят. Плотный, с седым ежиком и седыми усами, порыжевшими от табака. Китель старый, на нем один орден, тоже старый. Говорил он медленно и негромко.

— Губернатор телеграфировал мне о вас трижды, доктор. Про опись, про санитаров и про то, что вы идете сами. После третьей телеграммы я понял, что вы человек серьезный.

Ракитин рассказал про японцев на тракте. Арцишевский слушал, глядя на карту, и, когда речь дошла до засады, нашел это место пальцем.

— Значит, уже ходят, — сказал он. — У меня посты по мысам, по двое, по трое. А берег длинный. Между мысами можно высадить батальон, и до утра никто не узнает.

Он отошел от карты и сел.

— Я на острове с девяносто четвертого года, господа. Знаю его, насколько его вообще можно знать. Иллюзий не имею. Вечером соберутся все, тогда и поговорим. А вам, доктор, сначала к Баронову, нашему лекарю. Он вас ждет. Хотя, скажу прямо, ждет без радости. Телеграммы из Александровска ему не понравились.

— Мне бы тоже не понравились.

Арцишевский закивал.

Лазарет батальона стоял в конце улицы, у казарм. Длинный бревенчатый барак, внутри побеленный. Баронов вышел мне навстречу в коридор и остановился.

Лет пятидесяти, сутулый, небритый, китель расстегнут на верхнюю пуговицу. Пальцы в чернилах. За его спиной, в открытой двери, виднелся стол со стопкой исписанных листов.

— Коллежский асессор Баронов. Опись готова, господин коллежский асессор. Санитары назначены, по шесть человек на отряд. Помещения указаны. Все, что телеграфировали. Что еще прикажете?

В голосе — скрытое раздражение. Явился еще один проверяющий, мало их что ли было.

— Приказывать пока нечего. Покажите лазарет.

Он пожал плечами и пошел впереди.

Коек двадцать четыре, занято одиннадцать. Простыни чистые, полы выскоблены, двоих заразных держали отдельно, в боковой комнате, со своим служителем. Бедно, но в порядке. Наоборот бывает чаще.

В дальнем конце палаты лежали шестеро матросов.

— Леймана люди, — сказал Баронов. — Неделю как пришли. Судно у них разбилось, и они пошли на вельботе. Говорят, миль шестьсот. Вот, ноги.

Ноги плохие. У всех шестерых отечные и бледные, кожа на подошвах сморщенная и белая, как у прачки. У двоих пузыри. У молодого парня на правой ноге два пальца почернели и ссохлись. У другого на пятке язва с гноем, края красные, отек до щиколотки.

На ногах лежали мокрые компрессы. Я приподнял один. Пахло карболкой.

— Отморожение, только от сырости, — сказал Баронов, прежде чем я спросил. — Я такое у рыбаков видел.

— Пусть так. Только они две недели просидели в воде, а вы им опять мокрое.

Баронов промолчал.

— Компрессы снять. Ноги вымыть, высушить, не растирать. Положить повыше. Укрыть, но не кутать, и к печке не ставить. Пузыри не трогать, пока целы.

— Пузыри я и не трогал.

— Правильно не трогали.

— А пальцы?

— Пусть сами покажут, где граница. Через две-три недели станет видно, что живое. Тогда и отнять, и меньше, чем пришлось бы сейчас. Если только не начнется мокрая гангрена: отек вверх по стопе, запах, хруст под пальцами. Тогда сразу.

— Это я знаю, — сказал Баронов.

Голос у него стал немного другим. Понял, что я малость разбираюсь в медицине, а не только простыни умею считать.

Пятку я тут же промыл марганцовкой, пинцетом снял размякшие края, которые отходили сами, и заложил в язву пенициллиновую мазь. Сверху рыхлая марля, бинт без натяга.

Баронов смотрел на банку.

— Это и есть ваша плесень? Мне телеграфировали про новые методы.

— Она. Обведите красноту карандашом и посмотрите через двое суток.

В дверях палаты показался рыжебородый человек огромного роста, в морском кителе, с облупленным носом и обветренным лицом. Матросы на койках зашевелились.

— Прапорщик по морской части Лейман, — сказал Баронов.

— Доктор, — сказал Лейман, — Кольке пальцы оставите?

— Сколько смогу.

— Он у меня всю дорогу на руле сидел. Ноги в воде, а сидит.

Лейман подошел к койке и положил парню ладонь на голову. Тот смутился и заулыбался.

У себя в комнате Баронов сел за стол и придвинул опись.

— Вот что у меня есть. Бинты, вата, корпия, сулема, карболка, немного йодоформа. Инструмент на одного хирурга. Морфия на месяц мирной жизни. А телеграмма требует готовить лазарет на сотни раненых. Из чего, не сказано.

Я положил рядом свой список. Мазь, зеленка, пластырь, марля и йодоформная марля, спирт, марганцовка, пакеты с солью, содой и сахаром, морфий, кокаин, шелк, кетгут, иглы, кружки Эсмарха и прочее.

Баронов прочел до конца, потом посмотрел на меня.

— Это мне?

— Лазарету. Остальное в отряды.

— Я два года пишу в Хабаровск про перевязочный материал, — сказал он. — Мне отвечают, что ассигнования исчерпаны.

— Здесь не исчерпаны.

Он помолчал.

— Вадим Александрович. Чего вы от меня хотите? Только прямо.