Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 57

— Чему вы? — спросил Быков.

— У меня тоже есть Семён. На севере остался.

— Тоже переводчик?

— Нет. Помощник по медицинской части.

Пока шли, Быков рассказал о нем. Родом Сирома был из айнских селений у залива. В молодости несколько сезонов ходил с японскими рыбаками, бывал на Хоккайдо, а после осел у Найбучи. Тропы по долине знал все, японскую речь понимал как свою, а по-русски говорил медленно, но понятно.

Японца держали в бане на задах, под замком. У двери на чурбаке сидел Тихон.

Ракитин сел на лавку напротив пленного, Сирома опустился на корточки у стены. Я остался у входа. Японец сидел на полке, руки связаны спереди.

— Скажите ему, — начал Ракитин, — что его не расстреляют. Он пленный. Его отправят в Александровск, а после войны домой.

Сирома заговорил по-японски. Говорил он дольше, чем требовала фраза. Японец поднял голову и впервые за неделю посмотрел на того, кто к нему обращался.

— Что вы ему сказали? — спросил Ракитин.

— Что вы сказали. И что я айну, не русский. Со мной ему говорить не стыдно.

Ракитин помолчал и кивнул.

— Хорошо. Как его зовут?

Японец ответил.

— Ямада, — сказал Сирома. — Солдат. Первого разряда.

Разговор пошел медленно. Ракитин спрашивал по-русски, коротко, по одному вопросу. Сирома переводил, слушал ответ, иногда переспрашивал и передавал смысл. Когда японец говорил долго, Сирома пересказывал коротко. Ракитин писал карандашом в книжку.

Высадились они ночью, на лодках, с небольшого судна. Где именно, Ямада не знал: темно, берег, устье речки, за ним сопка. Сирома выслушал приметы, подумал и сказал Ракитину, что знает на побережье два-три таких места. До места шли шесть ночей, днем отлеживались в распадках. Тракт обходили стороной.

— Кого ждали? — спросил Ракитин.

Ямада ответил не сразу.

— Важных людей, — перевел Сирома. — Которые поедут на юг. Кто, ему не сказали. Старший говорил, будет доктор.

Отвечая, японец посмотрел на меня. Посмотрел и отвел глаза.

— Что было приказано?

— Всех убить. Потом идти назад, к берегу. Там их заберут.

— Когда? Кто?

— Он не знает. Знал старший.

— Старший уже ничего не скажет, — заметил Ракитин. — По тракту ходит почта, ходят поселенцы. Почему их не трогали?

Сирома перевел. Ямада говорил долго.

— Им сказали, маленьких не трогать. Почту, людей с телегой, двух, трех человек пропускать. Ждать большой обоз. С лошадьми и с грузом.

— Знали, что пойдет обоз, — сказал Ракитин.

Он спросил еще про судно, про оружие и про другие группы. На последнее Ямада только качал головой. Сирома сказал, что, по его мнению, тот правда не знает. Солдат, ему не говорят.

Ракитин закрыл книжку и встал.

— Скажите, что его накормят.

Сирома перевел. Японец опустил голову.

На крыльце Ракитин постоял, глядя на реку.

— Телеграмма его превосходительства шла по всей линии впереди нас, — сказал он. — Кормить, давать фураж команде Дмитриева. Ее читали на каждом этапе и на каждой почтовой станции.

— И не только там.

— Да, похоже, — согласился он.

Перед ужином я разобрал медицинские вьюки и отделил то, что оставлю. Пахомычу четыре банки пенициллиновой мази из самых сильных партий, пять флаконов зеленки, пластырь. Бинты, марлю, вату, йодоформную марлю. Две бутыли спирта, банку марганцовки и три десятка пакетов с солью, содой и сахаром. Кружку Эсмарха с трубкой, два зажима, пинцет и ножницы.

Пахомыч стоял над всем этим и ничего не трогал.

Грамоты он, как выяснилось, не знал. Тогда я взял нож и прорезал крест на воске каждой банки с мазью.

— Где крест, там мазь. Самое дорогое, что у тебя есть. Держать в погребе, в холоде, на солнце не ставить. Класть в рану после того, как промыл. В грязную не клади, пропадет зря.

— Понял.

— Марганцовка. Щепоть на ведро теплой воды. Вода должна быть розовая. Сделаешь малиновой, сожжешь рану.

— Это какая щепоть, ваше высокоблагородие? Тремя пальцами или двумя?

— Двумя. И смотри на цвет, а не на пальцы.

Он кивнул.

— Пакеты. Один на кружку кипятка, остудить. Кто много крови потерял или кого несет без конца, тому пить. Понемногу, но все время.

Пахомыч повторял за мной вполголоса. Иногда переспрашивал, коротко и по делу. Глупых вопросов он не задавал.

— Огнестрельную рану не шить, — сказал я напоследок. — Никакую. Течет кровь, дави пальцем, пока не перестанет. Не перестает, перетягивай выше раны, и пиши время, когда перетянул. Через полтора часа ослабь.

— Писать я не умею.

— Тогда скажи капитану. Он запишет.

Быкову я оставил шелк и кетгут, полдюжины игл, иглодержатель, флакон кокаина, морфий и два шприца. Он все переписал в книжку, а под мою диктовку внес, сколько морфия на один раз и сколько раз в сутки. Отдельной строкой пошло, что шить можно, а что нельзя. Спирт он забрал и унес к себе.

Пахомыч проводил бутыль взглядом.

Лызлова я навестил еще раз. Жар держался, но краснота стояла у черты. Он проснулся, попросил пить и выпил две кружки подряд. Повязка промокла насквозь. Так и надо.

Кормил Быков всех из одного котла. Уха из мальмы, которую дружинники наловили в реке, хлеб и пшенная каша с салом. Казаки и солдаты обоза сели с дружинниками у костров, и через четверть часа было уже не разобрать, где чьи. Нас Быков посадил под навесом у своей землянки, за стол из досок на козлах. Достал флягу и налил по чарке.

Себе он больше не наливал и другим тоже. Стрижак с сожалением покосился на флягу, но промолчал.

— Как вы собираетесь воевать, Василий Петрович? — спросил Ракитин.

Быков ответил не сразу. Покатал по доске хлебный мякиш.

— Не так, как от меня ждут. В Корсакове на карте я кружок. Найбучи, пятый отряд, двести штыков, держать долину. Долину я не удержу. Ни я, ни кто другой. Придет регулярная пехота, с пушками, с пулеметами, а у меня берданки. Окопаюсь у моря, меня с кораблей за день сроют.

— Значит, уходить, — сказал Стрижак.

— Уходить. В тайгу, к складам. И оттуда кусать. Берданка дымит, значит, выстрелил и меняй место, пока не накрыли. Пять выстрелов с тропы, и ушли. Ночью к биваку. Обозы, разъезды. Отходить мы с весны учились каждую неделю. По свистку, десятками, каждый десяток своей тропой.

Стрижак слушал, и лицо у него было довольное.

— А люди твои, когда станет туго, не разбегутся? — спросил он.

На «ты» он перешел сам, не заметив. Быков тоже не заметил.

— Кто-то разбежится. Я их три месяца учил одному: в тайге поодиночке умирают, а десятком живут. Кто это понял, не побежит.

— А за что они будут воевать? — спросил я.

Быков взглянул на меня, проверяя, всерьез ли я спрашиваю.

— За срок. Им за службу срок сбавят, они это знают. И еще за то, что японцу они никто. Японец каторгу на волю не распустит. Он ее заставит работать на себя.

Вскоре Стрижак с Быковым выяснили, что зимой стояли на Шахэ верстах в двадцати друг от друга, и разговор ушел в Маньчжурию. В гаолян, в хунхузов, в общих знакомых, одного из которых оба считали дураком. Ракитин спросил про японских рыбаков. Быков сказал, что те годами ловили здесь рыбу и исходили каждую речку, так что долину они знают лучше, чем он сам. Ракитин кивнул.

— Куда вы денете раненых? — спросил я.

— С собой понесем. Бросать не стану. Носилки есть, пять пар. Пахомыч есть. Теперь еще ваша мазь.

— Мало.

— Мало, — согласился он. — Но уже больше, чем вчера.

Когда стемнело, у большого костра собрались дружинники и наши. Кто-то повесил над огнем чайник, кто-то принес сухой плавник с берега. Говорили сначала про рыбу, потом про японцев, потом про то, у кого в каком году на острове какая была зима.

Чайник закипел, и тут заговорил Антипов. Бывший рыбак с промыслов, мужик лет сорока пяти. Рассказывал он серьезно.

— В море оно живет, у нас в заливе. В туман выходит. Спина черная, гладкая, будто лодку кверху дном перевернули, только втрое длинней. Подойдет под лодку снизу и плечом. Лодка вверх дном, а людей оно…