Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 19

Все трое смотрели на это молча.

— Он его сейчас сбросит, — сказала Нюша. — Или придавит. Они же во сне двигаются.

— Он не двигается, — Паскаль спустился по кафелю на полметра, присматриваясь. — Вообще. Я за ним с вечера наблюдаю, он лёг и не шевельнулся. Дышит и всё. Я б так не смог.

— Ты бы и не лёг посреди стационара, — Феликс всё-таки вошёл в проём и занял позицию на верхней полке стеллажа, подальше от хвоста. — Ты бы лёг на потолке. Что скажешь о его намерениях?

— А чего намерения, — Паскаль дёрнул хвостом. — Спит он.

— Проснётся, — каркнул Феликс.

— И чего?

Феликс сразу не ответил. Он сам не знал, что «и чего», и признаваться в этом перед личным составом не собирался.

— Пролетариат должен быть готов ко всему, — объявил Феликс и подобрал под себя лапы. — Товарищи, я беру ситуацию под личный контроль. В случае пробуждения объекта комендант выходит на переговоры. Нюша остаётся в укрытии. Паскаль обеспечивает связь с внешним миром.

— Это как? — спросил Паскаль.

— Через окно, — отчеканил Феликс.

— Окно закрыто, — напомнил Паскаль.

— Тогда через щель. Ты же проходишь в щели.

Паскаль не ответил, и Феликс отметил это с удовлетворением, которого не показал. Пухлежуй под драконьей грудью вздохнул во сне, и этот вздох был единственным звуком в стационаре, не считая дыхания зверя. Дыхание было глубокое и редкое, Феликс считал, на один драконий выдох приходилось четыре его собственных.

— Я не боюсь, — сказала Нюша. — Я уточняю. Если он проснётся и будет голодный, он кого съест первого?

— Он никого из команды не ест, — отрезал Феликс. — Это установлено.

— Это установлено, когда он был с собаку, — заключила Нюша.

— Нюш, — Паскаль спустился ещё ниже, почти к полу, и голос у него стал тише, — он с нами говорил. Он знает, как нас зовут. Нельзя же есть того, кого знаешь, как зовут.

— Люди едят. Свиней едят. У свиней тоже имена бывают.

Феликс открыл клюв, чтобы вступиться за человечество, и закрыл его: формально Нюша была права.

— Тебя они есть не будут, — протянул Паскаль, но уверенности в голосе у него поубавилось.

— Пока, — буркнула Нюша.

Феликс распушился на полке, собираясь объявить, что обсуждение закрыто, и не успел.

«Я даже когда сплю, вас слышу», — сказал Вэллор.

Голос пришёл всем троим, совсем не сонный, хотя дракон не открыл глаз и не сдвинул ни одной чешуйки.

Паскаль на стене стал цвета кафеля и пропал из виду. Нюша втянула пятак и больше не высовывала. Феликс сидел на полке, не распушившись и не сложившись, в том положении, в каком его застали, и впервые за свою комендантскую службу не нашёл, что объявить.

Ксюша открыла мне дверь, когда я ещё только доставал ключ. Она стояла за стеклом и ждала, судя по лицу, минут двадцать.

— Михаил Алексеевич, — выпалила она, впуская меня и закрывая дверь на оба оборота. — Там у нас Вэллор. В стационаре. Посреди. Я вошла в восемь, свет включила, а он лежит, и Пухлежуй на нём, и я подумала, что это Саня чего-то навалил, покрывало какое-то, а оно вдохнуло…

— Ксюша, — попробовал я.

— … и я свет выключила обратно, не знаю зачем, и стояла в коридоре, и Феликс оттуда докладывает, что объект спит и что сов ситуацию держит, а я…

— Ксюша, — я взял её за плечи и повернул к себе. — Я знаю. Он вышел вчера вечером, при мне. Он не сбежал, он лёг спать там, где захотел. Как он?

— Спит, — она выдохнула. — Так же лежит, как я пришла. Я боялась ближе подойти.

Это она сказала с таким видом, будто признавалась в прогуле.

Ксюша зверей не боялась, на моей памяти ни разу, она голыми руками держала морду бьющейся мантикоры. Дракон, которому она меняла подстилку всю осень, стал первым, и для этого ему понадобилось всего лишь вырасти.

— А команда? — я повесил куртку на крюк.

— Команда перепуганная, — Ксюша надела очки обратно, и за стёклами глаза у неё были всё ещё круглые. — Нюша забилась в бокс и не разговаривает. Паскаль на стене, я его найти не могу. Феликс на стеллаже сидит и докладывает каждые пять минут, что обстановка под контролем, и по голосу слышно, что ни под каким она не под контролем. Михаил Алексеевич, он их всех ночью напугал. Сказал им что-то такое…

— Он сказал, что слышит их даже во сне.

Ксюша открыла рот и закрыла. Я видел, как она это прикидывает на себя: ночь, стационар, голос в голове у каждого, кто остался.

— Откуда вы знаете? — спросила она тише.

— Нам с Саней он сказал то же самое. Через дверь, — я расстегнул манжеты и закатал рукава. — Ксюша, слушай. Он вырос, лежит в проходе, и это неудобно, но это Вэллор. Тот же, которому ты всю осень меняла подстилку. С командой я поговорю. Дверь в стационар сегодня держим закрытой, ключ у меня, пациентов смотрим в кабинете. Так до отъезда. Саня с утра ищет машину.

— Куда поедет? — выдохнула она.

— В лес, — сказал я и пошёл к стационару, чтобы не отвечать на следующее.

Она посмотрела на меня так, как смотрела в тот день, когда я сказал ей, что мы берём в клинику быка. Спрашивать она не стала, и я был ей за это благодарен.

Любовь Степановна пришла без четверти девять, повесила пальто, прошла по коридору к стационару, потому что дверь была приоткрыта на ладонь и из неё падал свет ночника, заглянула и вернулась к стойке.

— Михаил Алексеич, — проговорила она, не повышая голоса. — Он там лежит.

— Лежит, Любовь Степановна, — подтвердил я.

— Поперёк.

— Поперёк, — согласился я.

Люба ничего не спросила про запись, Зыкина и то, что ещё вчера за этой же дверью было тихо. Она смотрела на меня и ждала, когда я сам скажу то, о чём она не спросила.

— Та я ж не против. Я ж просто сказать, шо он поперёк, — она достала из сумки сменные туфли и стала переобуваться. — Ото ж Екатерина Андреевна говорила, он к зиме вдвое вырастет. Зима, Михаил Алексеич, ещё даже не наступила. Это я вам как бухгалтер говорю, у меня календарь.

— Он вчера вырос, Любовь Степановна, — объяснил я.

— Вчера? — она посмотрела на меня поверх туфли.

— За осень. Вчера показал, — я развёл руками, показывая, насколько.

— Ну, раз показал, — Люба выпрямилась, оправила юбку и включила компьютер. — Запись у нас с девяти, двое до обеда. Я их в кабинет направлю, шоб не ходили куда не надо. А он кушать будет? Я могу в кафе сбегать, Марине сказать, шо нам на сегодня побольше гречки.

Я представил себе, как Люба объясняет Марине, зачем клинике ведро гречки, и сказал, что с едой разберёмся сами.

Смолина пришла ровно в девять, с сумкой через плечо и мокрыми от дождя волосами, я ждал её у двери стационара, чтобы сказать первым, пока она не увидела сама. Сказать не успел. Она посмотрела мне за спину, в приоткрытую дверь, и сумка у неё съехала с плеча на локоть.

— Он вышел, — сказала она.

— Вчера вечером.

— Целиком? Сам?

— Сам. Стучал, я открыл.

Она прошла мимо меня в стационар и остановилась в двух шагах от головы дракона. Я вошёл за ней. Вэллор лежал так же, как ночью, Пухлежуй под его грудью спал, уткнувшись носом в чешую, и на наше появление ни один из них не отреагировал.

— Екатерина Андреевна, он спит, — предупредил я.

— Я вижу, что спит, — Смолина присела на корточки, чтобы её глаза оказались вровень с закрытым глазом дракона. — Вэллор. Это Смолина. Вы меня помните, я вас смотрю раз в месяц, и каждый раз вы делаете вид, что меня нет. Сейчас вы лежите у меня перед носом, целиком, и я хочу спросить вас про крылья, про темп роста и про то, зачем вам понадобилось вылезать именно в воскресенье вечером, когда меня нет.

Дракон дышал. Больше ничего не происходило.

— Он от вас закрывался, — сказал я. — Каждый раз. Я это слышал отсюда.

— Знаю, — она не обернулась. — Поэтому и спрашиваю, пока он спит. Во сне он меня не выставит.

Она просидела так ещё с минуту, потом поднялась, отряхнула колени и посмотрела на дракона уже другими глазами, теми, которыми смотрит на стол перед операцией: сверху вниз, вдоль корпуса, от морды до хвоста.