Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 25

Громов не нашёлся, что ответить. Он только положил руку ему на плечо и подержал так несколько секунд, а дядя Коля накрыл её своей широкой ладонью, липкой от крови, и не отпускал.

— Это ведь Эдиковы были, да? — спросил дядя Коля наконец, всё так же глядя в темноту. — Того хлыща в дублёнке, с «Волгой». Я ж тебе говорил, Лёха, от таких добра не жди.

— Похоже на то, дядь Коль, — ответил Громов. — «Проучить велели», — так этот, в ватнике, сказал. «Чтоб знал, как к ментам бегать». Значит, из-за вчерашнего, из-за вокзала и ампул.

— Так надо в милицию, прямо сейчас, — дядя Коля попытался подняться, и Громов удержал его за плечо. — Заявление написать, пусть ловят. У меня номер этого «Москвича» хоть и в глине был, а первые две цифры я разглядел.

— Завтра, дядь Коль, — сказал Громов. — Я знаю, к кому пойти. К одному майору, который меня уже один раз вытащил. А в отделении мы сейчас до утра просидим, и толку не будет, только тебя без врача продержат. И пожалуйста, пока никому на подстанции не рассказывай, что тут было. Ни Кнышеву, ни Тамаре, никому. Скажем, что ты в темноте об кран головой приложился.

Дядя Коля долго смотрел на него снизу вверх, из-под белой повязки, а потом медленно кивнул, будто понял что-то, чего Громов не сказал вслух.

Своё плечо Громов осмотрел уже потом, когда усадил дядю Колю в салон на носилки и прикинул по его «Победе», что до срока, назначенного Катей, осталось минут двадцать, а значит, звонить придётся с первого же автомата по дороге, иначе на Мосфильмовскую приедет вся милиция района. Система коротко сообщила, что перелома нет, только сильный ушиб мягких тканей, и он усмехнулся про себя, подумав, что Лёшкино рыхлое тело за последнюю неделю пережило больше, чем за все предыдущие двадцать три года.

Потом он взял фонарик и заглянул в вагончик. Внутри было тесно и душно, пахло махоркой, мокрыми портянками и дешёвым портвейном. На столе, сколоченном из досок, стояли пустая бутылка «Трёх семёрок» и три гранёных стакана, лежала засаленная колода карт и газета «Советский спорт» за сегодняшнее число, а на гвозде у двери висела чья-то рабочая роба. Они ждали здесь давно, может быть, час или больше, пили портвейн и играли в карты, пока их товарищ в ватнике не улёгся на землю, заслышав шум мотора. Под газетой Громов нашёл клочок бумаги, вырванный из блокнота, и на нём было написано несколько слов: «14 бригада, фельдшер Малинин, около 23». Почерк был мелкий и угловатый, точно такой же, каким был записан ложный вызов в журнале Кати.

Он сложил клочок и сунул его в карман, рядом с бумажкой тёти Вали. Кто-то на подстанции не просто поставил его на этот вызов. Кто-то заранее написал бандитам, кого ждать и когда.

Прежде чем сесть за руль вместо дяди Коли, Громов взял фонарик и пошёл к тому месту у забора, откуда кричали «уходим». Там, у самой обочины, в размокшей глине отчётливо отпечатались следы шин, и не одной машины, а двух. Одни, широкие и глубокие, вели прямо к пролому — это был «Москвич», на котором приехали и уехали бандиты. А другие, поуже, стояли чуть в стороне, под самым забором, в темноте, куда не доставал свет фар. Значит, щелчок дверцы, который ему почудился, был не ветром. Кто-то третий приехал отдельно, раньше него или одновременно, и стоял здесь всё это время, глядя на пустырь, и Громов видел, где вторая машина стояла, где тронулась с места, где её занесло на повороте, когда она уезжала следом за «Москвичом». А рядом со следом переднего колеса что-то тускло блеснуло в луче фонарика.

Он наклонился и поднял из грязи связку ключей на кольце. Два ключа от квартиры и маленький ключик от почтового ящика, а рядом с ними пустое разомкнутое звено, будто с кольца в спешке сорвали ещё один ключ, самый нужный, чтобы завести мотор, а остальное выронили в темноте. И на кольце, тяжело качнувшись в его пальцах, висел кожаный брелок с тиснёной эмблемой «Жигулей», потёртый по краям.

Громов стоял над следами шин, держа ключи на весу, и смотрел на этот брелок, и перед глазами у него стоял кабинет Кнышева в первый вечер: графин, Брежнев на стене, Мишка на календаре, и холёный парень с аккуратным пробором у двери, который лениво крутил на пальце точно такие же ключи с точно таким же брелоком, пока его коллегу отчитывали за пьянство.

Он поднёс брелок к лицу. От мягкой кожи, сквозь запах мокрой глины и бензина, всё ещё тянуло сладковатым одеколоном, который Громов узнал бы теперь из тысячи. «Консул».

Вадим Серебряков был здесь. Он стоял в темноте за светом фар, у машины с погашенными огнями, и смотрел, как его коллегу пытаются убить.

Телефонная будка стояла на углу Мосфильмовской, у закрытого на ночь гастронома, и была такой, какие Громов помнил по старым фильмам: застеклённая, с облупившейся красной краской, с чёрным тяжёлым аппаратом на стенке и выбитым нижним стеклом, в которое задувал ветер. Двушки у него не нашлось, у Лёшки в карманах вообще редко водилась мелочь, и дядя Коля, порывшись в куртке, выудил из-под бинтов, из нагрудного кармана, медную монетку и сунул ему в ладонь с таким видом, будто отдавал последний патрон.

Катя схватила трубку после первого же гудка, будто сидела, держа на ней руку.

— Лёша? Лёша, это ты? — Голос у неё сорвался, и Громов услышал, как она всхлипнула и тут же попыталась это скрыть. — Я уже номер милиции набирать начала, честное слово, у меня палец на диске был. Что там, что случилось?

— Живы, Кать, всё в порядке, — ответил он, прижимая трубку плечом, потому что другая рука всё ещё плохо слушалась. — Вызов ложный, никакого больного там не было. Дядя Коля голову разбил, но не сильно, мы сейчас в травмпункт, потом вернёмся. Ты только не волнуйся и никому пока ничего не рассказывай, ладно? Мы потом всё объясним.

— Ложный, значит, — раздался в трубке другой голос, мужской, немолодой и благодушный, и Громов понял, что Пал Семёныч стоит рядом с Катей и слышит каждое слово. — Ну бывает, бывает, шпана балуется, звонят почём зря, а бригаде гоняй через весь город. Я сколько лет тут сижу, таких звонков видимо-невидимо. А что там было-то, на Мосфильмовской, Малинин? Кто Николаю голову разбил?

— Об кран ударился в темноте, Павел Семёнович, — сказал Громов. — Там стройка, темно, хоть глаз выколи.

— Об кран, ишь ты, — хмыкнул старший диспетчер. — Ну вы там осторожнее, ребятки, осторожнее. Кате трубку отдаю.

Катя успела только прошептать, что ждёт, и в трубке запищали короткие гудки. Громов повесил её на рычаг и ещё секунду постоял в будке, чувствуя смутное беспокойство, которое не мог ни объяснить, ни отогнать. Катя говорила, что звонка на этот вызов не было. Но Пал Семёныч, судя по всему, решил, что был. Впрочем, старик мог просто не знать всех подробностей, и Громов, слишком уставший, чтобы думать, отложил эту мысль на потом.

Травмпункт при городской больнице в третьем часу ночи оказался похож на передовую после боя. На длинных скамейках вдоль стен сидели и полулежали побитые, порезанные и покусанные: парень с разбитой губой и в рваной рубашке, женщина с распухшей щиколоткой, дед, который порезал руку, открывая консервы, и почему-то молодой лейтенант в форме, с аккуратно перевязанным пальцем. Под потолком гудели лампы, пахло йодом и хлоркой, и медсестра в регистратуре, немолодая и очень усталая, записывала всех в журнал, не поднимая головы.

Дядю Колю, увидев форменную куртку скорой и окровавленную повязку, взяли без очереди. Дежурный травматолог, толстый весёлый мужчина с закатанными рукавами, осмотрел рану, похвалил повязку и спросил, кто накладывал, а услышав, что фельдшер, удивлённо поднял брови и сказал, что такую «шапку» сейчас и в институте не каждый наложит. Потом он наложил семь швов, послал дядю Колю на снимок и, когда пришёл результат, объявил, что перелома нет, есть сотрясение, лёгкое, и неделю надо полежать.

— Неделю лежать я не могу, у меня машина, — заявил дядя Коля, пока медсестра, молоденькая, с веснушками и толстой косой, бинтовала ему голову заново. — А вот вас, девушка, я бы на свидание пригласил, если бы не эта чалма. Вы знаете, что вы на мою первую любовь похожи? Её Зоей звали, она под Курском санитаркой была, так вот у неё точно такие же веснушки были, как у вас, только погуще.