Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden" - Страница 24

— Товарищ, вы меня слышите? — громко спросил он, подходя. — Скорая помощь. Вы меня слышите?

Человек не шевельнулся. Громов опустился рядом с ним на одно колено, поставил чемоданчик в грязь и посветил фонариком на затылок, на плечи в ватнике, на руку, неловко подвёрнутую под тело. Рука была крупная, чистая, без ссадин и без грязи под ногтями, какая бывает у человека, который упал пять минут назад, а не лежит здесь час без сознания.

И в этот момент над головой лежащего проступили цифры. Громов смотрел на них, и по спине у него пополз холод, куда более сильный, чем сырость из оврага. Пульс девяносто, ровный, наполненный. Давление сто тридцать на восемьдесят. Дыхание двенадцать в минуту, спокойное, глубокое. Такие показатели бывают у здорового человека, который лежит и ждёт, а не у того, кто без сознания валяется на холодной земле. У человека без сознания в октябрьскую ночь, в мокрой грязи, пульс был бы либо слабым и частым, либо, наоборот, редким, давление упало бы, дыхание было бы поверхностным. А этот лежал и спокойно дышал, как спят на диване после обеда.

Громов перевёл луч фонарика чуть в сторону, на висок и на край щеки, прижатой к земле, и увидел, как у лежащего едва заметно дрогнуло веко. Потом ещё раз.

— Так, товарищ, похоже, у вас сотрясение, — громко и нарочито спокойно произнёс Громов, поднимаясь. — Мне одному вас не поднять, нужны носилки. Сейчас сбегаю за водителем, вы только не шевелитесь, я быстро.

Он взял чемоданчик и начал пятиться к пролому в заборе, стараясь не поворачиваться спиной ни к вагончику, ни к лежащему, и успел сделать шагов пять, когда человек в ватнике вдруг рывком поднялся на колени, а дверь вагончика распахнулась, и оттуда, спрыгивая на землю, выскочили ещё двое.

Громов побежал, но тело Лёшки Малинина, рыхлое и отвыкшее от любого движения, кроме подъёма рюмки, подвело его на третьем же шаге. Нога поехала в скользкой глине, он упал на колено, попытался подняться, и в этот момент кто-то налетел на него сзади и сбил лицом в грязь. Чемоданчик отлетел в сторону и раскрылся, ампулы в картонных гнёздах звякнули о камни. Громов перевернулся на спину, и над ним навис тот самый человек в ватнике, широкий, тяжёлый, с перекошенным лицом, и замахнулся кулаком.

— Проучить велели, — прохрипел он, и изо рта у него пахнуло перегаром и луком. — Чтоб знал, как к ментам бегать.

Громов увернулся, и кулак пришёлся в плечо, отчего левая рука сразу онемела. Правой он шарил вокруг себя в грязи, ища хоть что-нибудь: палку, камень, кирпич, — и пальцы наткнулись на знакомое картонное гнездо, из которого выпала ампула, одна из маленьких, тонкостенных, с ваткой, намотанной на стекло. Нашатырь. Он лежал в каждой укладке скорой помощи, чтобы приводить в чувство упавших в обморок, и Громов за свою жизнь сломал таких ампул, наверное, несколько тысяч.

Он раздавил ампулу пальцами, почувствовав, как стекло хрустнуло в вате, и сунул её прямо под нос человеку в ватнике. Тот отшатнулся с таким рёвом, будто ему плеснули в лицо кислотой: глаза у него мгновенно залило слезами, он закашлялся, схватился за лицо и отвалился в сторону, беспомощно размахивая руками. Нашатырь в такой дозе, прямо под носом, бьёт по слизистым, как удар хлыста, и первые полминуты человек не видит и не может дышать.

Громов вскочил, и в эту секунду весь пустырь вдруг залило белым светом, будто над стройкой взошло солнце. Это дядя Коля, подогнав РАФ к самому пролому, врубил дальний свет прямо в глаза нападавшим, а следом над оврагом, над пустырём, над всей Мосфильмовской взвыла сирена, так громко и надрывно, что Громов сам на секунду оглох. Двое, бежавшие к нему от вагончика, застыли, ослеплённые, закрывая лица руками, а из-за машины, ругаясь на чём свет стоит и размахивая монтировкой, выскочил дядя Коля.

— А ну пошли отсюда, сволота! — заорал он голосом, каким, наверное, кричал когда-то под Курском. — Убью, гады, всех убью!

Второй нападавший, пригнувшись от света, метнулся к Громову, и Громов, не раздумывая, швырнул ему в лицо горсть мокрой глины, которую так и сжимал в правой руке вместе с осколками ампулы. Это был не удар, а жалкая мальчишеская выходка, но тот на мгновение ослеп и замешкался, и Громову хватило этого мгновения, чтобы отскочить к штабелю бетонных плит и прижаться к нему спиной. Один из нападавших, самый рослый, тем временем опомнился и бросился навстречу дяде Коле. Дядя Коля махнул монтировкой, промахнулся, и рослый, пригнувшись, ударил его чем-то тяжёлым сбоку по голове. Дядя Коля пошатнулся, но не упал, и Громов, забыв про собственное плечо, кинулся к ним. И тут от забора, из темноты за пределами света фар, где у обочины стояла какая-то машина с погашенными огнями, донёсся резкий, придушенный крик:

— Уходим! Быстро! Сейчас весь район сбежится!

Голос был молодой, сорванный от страха на высокую ноту, и Громову на долю секунды показалось, что он его где-то слышал, но сирена выла так, что ни в чём нельзя было быть уверенным, и мысль тут же ускользнула.

Нападавшие бросились врассыпную. Человек в ватнике, всё ещё кашляя и протирая глаза, поковылял к пролому, двое других, подхватив его под руки, протащили его через забор, и через несколько секунд Громов услышал, как хлопнули дверцы, взревел мотор и мимо РАФа, разбрызгивая грязь, пронёсся светлый «Москвич» с заляпанными глиной номерами. Его задние огни мигнули на повороте и исчезли, а следом, чуть погодя, не зажигая фар, от забора сорвалась ещё одна машина, тёмная и приземистая, и её Громов разглядеть не успел.

Сирена всё выла над пустым оврагом, будто оплакивала что-то.

Дядя Коля сидел на подножке РАФа, прижав ладонь к голове, и из-под пальцев у него по щеке и по шее текла кровь, тёмная в свете фар. Громов, не обращая внимания на собственное плечо, которое ныло всё сильнее, опустился перед ним на колени прямо в грязь, отвёл его руку и посветил фонариком.

Рана была длинной, сантиметров шесть, через всю левую сторону головы над ухом, кожа рассечена до кости, и кровь из неё шла щедро, как всегда идёт из ран на голове, где сосудов много, а мягких тканей мало. Громов знал, что выглядит это куда страшнее, чем есть на самом деле, но знал и другое: удар по голове у шестидесятилетнего человека может закончиться чем угодно.

— Дядь Коль, посмотри на меня, — сказал он, светя фонариком в глаза. — Прямо на меня смотри. Сколько пальцев?

— Три, — буркнул дядя Коля и поморщился. — Да не тычь ты мне в глаза своим фонарём, Лёха, я ж не слепой.

Зрачки были одинаковые, на свет реагировали живо, и цифры над головой дяди Коли, хоть и скакали от пережитого, не показывали ничего страшного. Громов вытащил из чемоданчика бинты, стерильные салфетки и перекись и принялся обрабатывать рану, а потом наложил давящую повязку, перебинтовав голову так, как когда-то учили на первом курсе, «шапкой Гиппократа», и дядя Коля, почувствовав, как тугая повязка стягивает ему лоб и затылок, вдруг хрипло рассмеялся.

— Ну вот, теперь я как раненый комиссар из кино, — сказал он. — Прямо Щорс из песни, мне бы ещё коня да бурку.

— Лежать тебе надо, а не шутить, — ответил Громов. — В больницу поедем, пусть зашьют и снимок сделают.

— Да какая больница, Лёха, — отмахнулся дядя Коля и тут же поморщился от боли. — Под Курском хуже было. Там мне осколком полщеки снесло, и ничего, фельдшер наш, Ваня Кузьмин, зашил прямо в окопе, суровой ниткой. Вот это был фельдшер, не то что некоторые.

Он помолчал, глядя на тёмный пустырь, на брошенную тачку, на распахнутую дверь вагончика, и лицо у него, освещённое снизу фарами, стало вдруг старым и усталым.

— Я ведь испугался, Лёха, — сказал он негромко, не глядя на Громова. — Не за себя, мне-то что, я своё отжил. За тебя испугался. Когда увидел, как тебя этот бугай в грязь положил, думал, всё, сейчас он тебя там и кончит, а я не успею. У меня ведь своих детей нет, Лёха, не довелось. А ты… — Он махнул рукой и отвернулся. — Ладно, чего уж. Давай, вези меня в свою больницу, раз уж ты такой строгий.