Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - "Greko" - Страница 21

— Еще как желаю! Хочу также побывать на борту линейного корабля.

Мой порыв отдавал мальчишеством — не удержался. А кто бы, окажись он на моем месте, не захотел бы подняться и полазить по настоящему линейному кораблю эпохи парусного флота!

Да, я жил на «Двенадцать апостолов», на дальше верхней палубы и адмиральской каюты носа не казал. Зачем? У меня даже гальюн был свой. И кроме того, то был корабль, лишенный жизни — общежитие, штаб, а не боевой линкор с тысячным экипажем. Посмотреть. как он устроился, как организован быт такой прорвы народу на столь ограниченном пространстве, — интересно!

— Моя яхта «Утеха» ждет вас, государь, — Грейг указал на пришвартованное к Графской пристани суденышко. — Ветер нам благоприятствует.

Мы поднялись на борт.

Экипаж яхты оказал мне подобающие знаки внимания и тут же занялся делом. Кораблик отвязали от швартовых кнехт, убрали сходни, подняли парус, и «Утеха», будто пробуждаясь, медленно отошла от причала.

10-пушечная парусно-гребная яхта устремилась вглубь бухты, в самое сердце Черноморского флота, соревнуясь в скорости с чайками. Туда, где, как стройный лес, высились мачты линкора, двух фрегатов и нескольких бригов. Большая часть эскадры еще не вернулась из практического плавания этого года.

Да, яхта, несмотря на свое легкомысленное название, имела орудия и могла использоваться точно также, как катер «Жаворонок» — и на посылках, и в разведке, и даже как конвоир захваченных судов противника. Ее пушки предназначались не только для салютации, но и могли нанести серьезные повреждения турецкому контрабандисту на кочерме. Что, как поведал мне Грейг, уже случалось не раз у берегов Абхазии.

В общем, зубастой оказалась «Утеха».

Солнце стояло высоко, но жара не чувствовалась — ветерок приятно обдувал лицо. Голубая вода с тихим шелестом плескалась у борта.

«Император Франц» приближался. На нем поднялась суета. Матросы спешно ставили парадный трап.

— Как они догадались, что мы идем в гости? — немного повысив голос, чтобы преодолеть шум ветра в снастях, спросил я у Грейга.

— Мы подали им сигнал.

Я удивился. Флажковый семафор еще не изобрели. Никаких сигнальных флагов на яхте не поднимали, кроме императорского штандарта.

— Как?

— С помощью сигнальной лампы, — охотно объяснил вице-адмирал, еще больше меня запутав. — Я ввел ее на флоте вместо больших марсовых и кормовых фонарей и придумал дневной буквенный телеграф. Но это еще цветочки! В будущем году хочу связать оптической телеграфной линией Очаков, Николаев и Глубокую пристань.

— Да ты горазд на выдумку, Алексей Самуилович! Ну-ка еще похвастай.

Грейг сперва смутился, но как начал перечисление, так словно понесся вскачь:

— Якорные цепи вместо пеньковых канатов. Водоочистительные машины. Усовершенствованные помпы. Чугунный балласт вместо песчано-каменного. Стеклянные фонари вместо свечей в каютах. Иллюминаторы. Железные камбузы вместо кирпичных. Переговорные трубы. Громоотводы. Измерители дифферента. Я уж молчу про способы экономии денег при строительстве — если бы не придумывал постоянно, на чем сэкономить, мы бы и половины не сделали из задуманного.

Финансовая сторона кораблестроения меня интересовала необычайно, но не на бегу же ее обсуждать. Мы уже подходили к борту «Императора Франца».

Я отметил для себя, что его четырехугольная корма явно проигрывала в элегантности эллиптической корме еще не построенного «Двенадцать апостолов». И глазу не хватало двух навесных балконов, не только очень удобных, но и изящных.

Впрочем, тут все спорно. Красота для боевого корабля — вопрос второстепенный. Ну построил Лазарев флот на загляденье, но не прошло и двух лет после его смерти, как любимые ученики корабли те потопили. Сами. Вот и думай, как правильно.

А вот, что для меня бесспорно, так это странное название линкора. Ну и имечко придумали для этой гигантской плавучей батареи! Конечно, я необъективен и на дух не переношу австрийцев — оттого и мысли о переименовании корабля. Все еще здравствующий Франц II, в честь которого окрестили корабль, — человек высоких нравственных идеалов и самый никудышный император на свете. Единственное, что можно поставить ему в заслугу как правителю, так это доведенное до совершенства искусства выживания. Кто бы мне объяснил, зачем называть самый мощный черноморский корабль России в честь человека, которого Наполеон с садистской регулярностью ставил буквой зю?

Нависший над нами огромный, почти семиметровый борт не стал для меня испытанием — у «Двенадцати апостолов» он был выше метра на два. Маловато будет!

И капитан «Франца» немного разочаровал. Им оказался старичок, каперанг Марк Евсеевич Снаксарев.

Нет, конечно, бывают такие старички, что молодым фору дадут. Но тут не тот случай. Достаточно беглого взгляда, чтобы понять: Марк Евсеевич добивает оставшиеся годы до производства в контр-адмиралы, хотя здоровье уже не позволяет участвовать в практических плаваниях. Все его достижения — а их было немало — остались в прошлом веке. Стоило спросить его об организации пушечных экзерциций, как он поплыл.

Ох уж эта система выслуги, будь она неладна. Была бы возможность, поставил бы на его место Нахимова. Ну так не поймут-с! Вопли всего Адмиралтейства до небес взлетят! Ставить лейтенанта на флагман Черноморского флота? Impossible!

Пал Степаныч! Как же тебя не хватает. Привык, что ты рядом.

Чертовы переселения! Недели не прошло, как мы расстались в Одессе. Как же трудно быстро адаптироваться к этим скачкам во времени с обратным отсчетом!

Выбросив хандру из головы, я поприветствовал обе вахты экипажа, собравшиеся на верхней палубе.

Матросов было так много, что они совершенно заполнили свободное пространство, не занятое шлюпками, орудиями и открытыми для проветривания люками. А ведь две трети из них — это по сути артиллеристы, те, кто составляет орудийные расчеты, а не работают на реях. Или на марсах? Так правильно?

Игнорируя Снаксарева, я повернулся к Грейгу:

— Ну показывай свое хозяйство.

— Что хотите посмотреть, Ваше Величество? Мои нововведения? Есть, чем удивить!

— Нижнюю палубу!

У Грейга округлились глаза, а Снаксарев тихонько ойкнул. Окружавшие нас старшие офицеры возбужденно зашептались. Все так возбудились, будто я собрался спуститься на на гондек, а в саму преисподнюю.

— Я бы не советовал, — попытался дипломатично вывернуться вице-адмирал. — Там, прошу прощения, запашок.

— Почему?

— На нижней палубе посменно ночует почти половина всего экипажа.

— Полтысячи человек? — поразился я.

— Да, ночью там все увешано гамаками.

— Все равно сходим, — мою решимость слова Грейга не поколебали. — Вдвоем. Только ты да я.

Моряки удивленно переглянулись. Мои личные спутники облегченно выдохнули.

А мы с вице-адмиралом отправились в корабельные недра.

С моей решимостью спуститься на гондек попытались справиться балки над головой. Или как они там называются — шпангоуты? Спуск оказался непрост. Постоянно приходилось беречь голову и при этом не отстать от вице-адмирала, довольно бойко шевелившего ногами по лестницам-трапам. Пару раз я терял фуражку, рискуя набить себе шишку.

Свита не решилась последовать моему примеру, да я ее и не звал за собой.

Нижняя палуба действительно встретил нас тяжелым смрадом. За четыре года службы корабля он намертво въелся в доски внутренней обшивки. Сложная смесь из ядреного запаха немытого человеческого тела и пороха. С вентиляцией все обстояло непросто, и при стрельбе, как объяснил вице-адмирал, все пространство гондека заволакивало дымом так, что трудно было рассмотреть ближайший орудийный расчет.

— Сейчас лучше стало, — извиняющимся тоном комментировал Грейг. — Когда я приказал заменить песчано-каменный балласт на чугунный, ушла постоянная сырость.