Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 47

— Мсье Янн, — заявил невысокий, щуплый старик немецкого вида, с торчащими дыбом седыми волосами.

— Что ж, мсье, — я улыбнулась ему. — Меня пригласили на музыкальный вечер в дом великой княгини. Я хочу выглядеть очень достойно и скромно.

— Скромно? — он изумленно уставился на мои волосы.

Мне не хотелось юлить и говорить намеками.

— Муж пытается объявить меня сумасшедшей, потому что я ушла от него и подала прошение о разводе. Поэтому, прошу вас, ничего кричащего, вульгарного или дерзкого. Но и бедной провинциалкой я тоже выглядеть не хочу.

Старик взъерошил свои седые кудри, погладил лысину между ними и решительно взмахнул рукой:

— Значит, только достоинство и благородство. Я понял, ваше сиятельство. Сделаю все в лучшем виде, чтобы даже завистницы ахнули.

Это «сделаю» растянулось на четыре часа.

За это время я успела измучиться и сотню раз пожалеть, что согласилась на эту аферу.

А мсье Янн явно получал удовольствие от процесса!

Он долго расчесывал мои длинные волосы, едва не мурлыча, потом уложил основную массу в косы, смазанные сахарной водой, и начал дуть на них каминными мехами. Потому что фен еще не придумали.

Подсушив косы до карамельной корочки, он начал укладывать пряди на макушке в модный «узел Аполлона» — по сути, бант из волос. Длины хватало, но как его закрепить? Снова сахарная вода, начес, обдувание мехами и веером, шпильки...

Я устала и прикрыла глаза, молясь, чтобы пытка быстрее закончилась.

Мари такие испытания выносила только к большим балам да еще перед свадьбой. Прически фрейлины делали себе сами, кроме особо важных случаев. К тому же незамужним девам не полагалось таких вычурных бантов, а модные локоны вполне можно было уложить без щипцов, если накануне поспать в папильотках.

Но когда мсье Янн уложил последнюю прядь и поправил последнюю шпильку, я невольно залюбовалась собой.

Вместо «пружин» вдоль лица вились мягкие волны. «Узел Аполлона» был вписан в эти волны, как маяк в прибрежные скалы. А лента в тон платью и полоса кружева изображали скромный чепец, положенный замужней даме.

— Ваше сиятельство довольны? — спросил куафер, замирая рядом.

— Довольна! — выдохнула я, наслаждаясь собственным видом.

Ай да Мари, ай да красотка! Так ведь и весь «бомонд» можно затмить.

Повернувшись к старику, я с искренним чувством добавила:

— Вы просто гений, мсье!

Тот спрятал улыбку, поклонился и с чувством удовлетворения вышел.

— Груня, — велела я, — подавай кринолин!

Она внесла его почти с благоговением. Подняла каркас на палке, обернутой тканью, и кринолин скользнул мне на талию, повисая на ворохе нижних юбок.

Дальше шнуровка, верхняя стеганая юбка, прикрывающая кольца, еще одна — небесно-голубая, атласная — для правильного распределения складок. Потом бархатная юбка. И на нее еще одна — декоративная, красиво задрапированная, украшенная розетками из блондов и серединками из горного хрусталя.

Поверх юбок легла верхняя часть платья с короткими блондовыми «крылышками», торчащими из-под тяжелого бархатного ранта.

Полная бальная экипировка оказалась довольно тяжелой и стесняющей движения. Я любовалась собой, но при этом с трудом могла шевельнуться. А уж как танцевать во всем этом — вообще не могла представить.

— Красота требует жертв, — сказала я своему отражению и состроила рожицу, пока никто не увидел.

Потом вздохнула, прошлась пуховкой по декольте и решила, что буду жертвой. Но только красивой!

Когда я спустилась в гостиную, там уже ждала тетушка в лиловом бархате и серой дымке.

Память Мари подсказывала: после смерти мужа Елизавета Ивановна целый год носила строгий траур и после не позволяла себе ярких нарядов. Но на третий год решила, что нечего портить всем настроение черными одеяниями, и стала шить платья в серо-лиловой гамме. Прилично, нарядно и считается полу трауром.

— Мари! — увидев меня, она всплеснула руками. — Ты чудо как хороша! Этот мсье Янн — настоящий кудесник!

— Тетушка, вы тоже сказочно хороши, — заверила я. — Вижу, мсье Янн и к вам заглянул.

Елизавета Ивановна горделиво подняла подбородок и повертела головой, демонстрируя очень идущую ей укладку.

У крыльца уже ждал экипаж.

Я была уверена, что кучер повезет нас на Исаакиевскую площадь, но карета свернула в сторону Зимнего дворца.

Значит, Мариинский дворец еще не достроен. Я решила проверить свои догадки:

— Тетушка, мы правильно едем? Разве государь не подарил Марии Николаевне дворец напротив Исаакия?

— Подарить-то подарил, — проворчала она. — Да только там едва стены возвели, до отделки еще не добрались. Его величество настоял на лучших материалах и конструкциях, так что работы, говорят, еще на пару лет хватит.

— А где же сейчас обитает великая княгиня?

— Так известно где, весь южный корпус Зимнего заняли. Это еще хорошо, что его так быстро отстроили после пожара. Такой ужас был, все горело, три дня потушить не могли, люди гибли. А царское имущество просто выносили и бросали в кучи возле Александровской колонны!

Качая головой, она принялась вспоминать о событии, которое я знала только по книгам, а Мари — видела своими глазами. Это немного отвлекло меня и позволило забыть о волнении. Однако когда экипаж притормозил у знакомой решетчатой ограды, я вновь ощутила нервную дрожь.

Тетушка продолжала говорить, но я уже не слышала. В ушах шумело.

Скоро... уже очень скоро я увижусь со Станиславом!

Карета остановилась у подножия мраморной лестницы. Швейцар распахнул двери, тётушка мягко потянула меня за собой. А я, от волнения забыв про этикет, уставилась на молодую чету, вышедшую нас встречать.

На крыльце стоял высокий худой мужчина с несколько вытянутым лицом и пышными усами, одетый в военный мундир, застёгнутый до самого горла. Рядом, опираясь на его локоть, замерла белокурая женщина лет двадцати пяти, одетая в роскошное, но элегантное вечернее платье. Мне стоило лишь взглянуть ей в лицо, чтобы понять, кто она. Сходство великой княгини Марии Романовой с её отцом не заметил бы только слепой.

— Мари! — воскликнула она, быстрым шагом спускаясь по лестнице. — Дорогая моя Мари, как я счастлива тебя видеть!

Сила обаяния этой молодой женщины была такова, что я забыла про тётушку, про герцога Лейхтенбергского, про других людей, что собрались вокруг, ожидая сигнала хозяйки, чтобы пройти в гостиную. Я порывисто бросилась ей навстречу, мы обнялись, и на моих глазах сами собой выступили слёзы.

— Ах, дорогая моя! — всё повторяла Мария Николаевна, сжимая мои руки.

Я догадывалась, что она хотела сказать. Долгое трудное путешествие и заточение в каземате наложили отпечаток на нежное лицо её подруги.

Впрочем, она не стала задавать вопросов, просто ещё раз обняла меня и повела знакомить с теми, кого, по её мнению, я не знала или просто не помнила.

Тут о смущении пришлось забыть. В светском обществе XIX века смущение — это слабость, позволительная лишь юным девицам да детям. А княгиня Барятинская должна являть собой образец хороших манер, сдержанности и благоразумия.

Лёгкие поклоны дамам, вежливые книксены, плавная, текучая и негромкая речь, заученные французские или немецкие фразы о погоде, пасхальных гуляниях, беременности супруги наследника — я отдала руководство ситуацией телу, понимая, что сама просто потеряюсь в круговороте юбок, ярких галстуков и жилетов.

Между тем гости поднялись в просторную гостиную, устроенную с привычной великой княгине дворцовой роскошью. Кадки с цветущими деревцами наполняли воздух благоуханием, уютные кресла, мягкие стулья, диваны с изящными спинками — всё было выставлено полукругом возле небольшого возвышения с роялем. Рядом сидели музыканты: две скрипки, виолончель, альт, пара флейт, барабаны — в общем, настоящий маленький оркестр.

Мария Николаевна и её супруг уселись на диван, стоящий в центре, а в кресло рядом с великой княгиней настойчиво усадили меня. Я благодарно приняла этот жест. Герцогиня Лейхтенбергская давала понять, что я по-прежнему её подруга, несмотря на все слухи, которые Мишель распространял по столице. Он называл меня сумасшедшей, а великая княгиня обнимала как сестру. Пусть теперь посмотрит на это.