Моя запретная - Арро Агния - Страница 2

— Не сомневаюсь. Работаем, — приглашает он.

Начинаю двигаться, легко, на носках. Проверяю амортизацию, пространство. Пару джебов в воздух. Чисто.

Тренер надевает лапы. Работаем сериями по три-четыре удара. Без силы, на скорость, технику, как он и хотел. Джеб — шаг — смещение. Правая — уход в сторону. Я не вкладываюсь, но тело просит ускориться, пойти в контратаку, нанести настоящий удар.

— Злость должна быть подконтрольной, — говорит Терехов, — иначе это превращается в проблему. После того как я посмотрю твои документы и ты пройдешь нашего медика, возможно, у тебя появится допуск в зал. Сбросишь лишнее, чтобы не мешало.

— Мне не мешает, — наношу еще удар по лапам и отхожу, увеличивая дистанцию.

— Упрямый, — усмехается Терехов. Снова комбинация. Он резко смещается, ловит меня на встречном касании по плечу. — Если ты прав, зачем пытаешься что-то доказать? — Сжимаю челюсть. Исправляюсь. Работаю чище. Короче. Без лишних движений. — Ну вот, теперь включилась голова. Хорошо, — останавливаясь, кивает он. — У тебя хорошая школа. С уважением отношусь к немецким коллегам.

— А к остальным? — подлавливаю его.

— И к остальным тоже. Если ты не уважаешь соперника, он превращается в твоего врага, а это уже не бой, а драка. Мы здесь такому не учим. Пойдем. — Он указывает мне на двери. В них как раз входят несколько парней. — В кабинете договорим. Тут тренировка сейчас.

Правда, это не кабинет, тренерская, и тут гораздо комфортнее, чем у спортивного директора, к примеру. Те любят офисный пафос. Тут же все просто и знакомо. Присаживаюсь на стул. Тренер устраивается за столом и открывает папку с моими документами. Долго и внимательно изучает.

— Призовые в баварских чемпионатах, международные молодежные турниры, — перечисляет он, — и неплохой старт при переходе в профессиональный бокс. Что с немецким контрактом?

— В процессе расторжения, — смотрю в очень внимательные глаза тренера.

— Пока этот вопрос не будет решен, ты не сможешь оформить здесь документы, получить лицензию, заявляться на профессиональные турниры и претендовать на места в рейтинге.

— Знаю. Я ищу выход.

— А что говорит твой отец? — Он вдруг упоминает родителя, хотя сюда я пришел не по его протекции.

— Хочу решить это без него. Мне хватило того, что я при переезде все потерял, — сжимаю руки в кулаки, надеясь, что он не увидит.

— Ты не потерял опыт, технику и свои мозги. Наша школа отличается от немецкой, и я вижу то, над чем нужно работать, прежде чем ты выйдешь на ринг. В моем клубе есть правила, их придется соблюдать. Но сначала документы. Сейчас подвешенное состояние дает тебе право лишь тренироваться, но мы не сможем определить цели и работать на них, пока не будет бюрократической опоры. Такие правила.

— Но бои начнутся уже скоро. Может, можно обойти?

— Нет. — Он качает головой. — Никто тебя не допустит, понимаешь, Вить? Расторгнешь контракт с немцами, обсудим, а пока… — Терехов закрывает папку с документами. — Можешь пройти медосмотр и приходить на тренировки в частном порядке.

— Вот черт, — зажмуриваюсь и еще крепче сжимаю руки в кулаки. — Ладно, я понял. Спасибо.

Поднимаюсь резче, чем стоило бы. Выхожу в коридор, нечаянно хлопнув дверью. Злость на отца, на дебильную ситуацию раскаляет нервы. Резко шагаю вперед, заворачиваю за угол и со всей дури влетаю в ведро. Оно опрокидывается, грязная вода разливается по полу, оставляет брызги на моих штанах.

— Да твою мать! — срываюсь, подняв взгляд и увидев девушку в халате уборщицы, прижавшую к груди швабру. Она смотрит на меня широко распахнутыми медовыми глазами и будто еще больше сжимается.

Зашибись! Это она меня так испугалась?

Глава 2

Вера

Когда мир становится шире удаляющейся спины злого, как сам дьявол, парня, я осознаю масштабы случившейся неприятности. По бетонному полу растеклась огромная грязная лужа, и от нее уже успели расползтись чьи-то следы. А это был последний участок на сегодня, и мне так нужно бежать домой, но и оставить лужу я, конечно же, не могу.

Проклиная себя за то, что на угрозу тело реагирует быстрее головы, иду в подсобку за тряпками.

Надо было что-то сказать ему, потребовать извинений. И самой же смешно становится. Знаю, что бывает, если открываешь рот перед мужчиной в плохом настроении. Нет уж, молчать безопаснее, а вода… Да и бог с ней. Что я, не соберу ее, что ли?

Это даже успокаивает. Руки только устали от того, что тряпки все время отжимать приходится, но это не страшно, работы я не боюсь. А он, он… Нахрен пусть идет. Вот!

И мне снова становится смешно от того, как эти слова прозвучали в мыслях. Будто совсем чужие. Бабушка слишком хорошо меня воспитала.

Подумав о ней, ускоряюсь с уборкой. А закончив, снимаю халат в подсобке и заталкиваю в потрепанный рюкзак. Оглядываюсь. Ничего вроде бы не забыла. Рукава серого свитера натягиваю до середины запястья. Сверху надеваю болотную парку, прячусь в капюшон и покидаю Дворец спорта.

Хорошо хоть в метро сейчас народу не так много. Никто не притирается, не толкает. Я спокойно добираюсь до своей станции, а от нее еще некоторое время иду пешком до обычной панельной девятиэтажки, где ремонт в последний раз делали, кажется, еще до моего рождения.

Утрирую, конечно. Года три назад подъезды красили, но краска уже где-то облупилась, а где-то все исписано глупыми признаниями в любви или пошлыми шутками. Пахнет влажностью. Хочется распахнуть все окна и впустить сюда свежий воздух. Вместо этого вхожу в лифт и поднимаюсь к своей квартире.

Тут же спотыкаюсь об огромные ботинки отца в прихожей и вдыхаю совсем другой запах — болезни и алкоголя, въевшегося в обои, мебель и потолки.

Я привыкла ходить тихо, как кошка на мягких лапках, чтобы меня лишний раз не замечали. Прокрадываюсь к гостиной. Храп отца отражается от стеклянных дверей серванта. На полу у дивана валяется пустая чекушка из-под водки.

Следующая комната наша с бабушкой. Она лежачая после инсульта, я смогла выбить для нее простенькую функциональную кровать, чтобы было полегче, а сама сплю на односпалке, прижатой к противоположной стене. Между кроватями стол, заваленный лекарствами и моими учебниками, а в углу шкаф для одежды и постельного белья. Так и живем. Ба всегда говорила, что нужно радоваться, ведь у нас есть крыша над головой, а у некоторых и этого нет.

Не знаю. Если бы не она, наверное, я бы лучше напросилась жить в той подсобке со швабрами во Дворце спорта, чем терпеть все это. Но я не могу бросить единственного дорогого человека, еще и оказавшегося в беде по вине того, кто сейчас крепко спит в гостиной. И никому меня не переубедить. Если бы не отец, бабуля была бы здорова.

Увидев меня, она приветливо мычит и шевелит пальцами на руке.

— Привет-привет. Прости, что опоздала. Один придурок опрокинул ведро с водой, пришлось убирать, — жалуюсь ей. Она снова что-то мычит в ответ. Мне хочется верить, что поддерживает. — Сейчас я тобой займусь, ба. Руки только помою.

Мне многому пришлось научиться за последние полтора года: и уколы делать, и в лекарствах разбираться, и массаж, и упражнения. Иногда такое отчаяние накатывает и силы заканчиваются, но я не сдаюсь.

Шмыгнув носом, умываюсь прохладной водой, тщательно мою руки с мылом и крадусь обратно в комнату.

— Сначала укол, — говорю ей, — а потом мы тихонечко сделаем упражнения. Ты не шуми, ладно? Отец спит. Мне на учебу еще. Сегодня две пары поставили практически вечером. Мне поэтому и пришлось со сменщицей меняться и мыть Дворец в первой половине дня.

Прислушиваюсь к звукам из гостиной. Отец еще храпит, и я принимаюсь за упражнения, которые для нас расписал платный врач-реабилитолог. В поликлинике на бабуле давно крест поставили, и мне пришлось потратиться на консультацию специалиста в другом месте. И профессор из училища кое-что подсказал.

Бабушка мычит, ей тяжело, иногда больно, но я не останавливаюсь, повторяя и ей, и себе, что нам необходимо заниматься.