Казачья воля (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 3

Мишка остановился и стал смотреть вниз, в низину. Оттуда уже ничего не было видно — только кусты.

— Не смотри, — сказал я.

— Я не смотрю.

Он отвернулся.

— Домой пойдёшь? — спросил я.

Он не ответил.

Я подождал. Он смотрел себе под ноги и молчал, и в этом молчании было больше, чем во всей его давешней скороговорке.

— Тогда со мной.

— К вам?

— К нам. Пока темно.

— А ваши?

— Мои спят, — сказал я и меня передёрнуло. Кто там у меня спит и сколько их, я не знал.

Он подтянул ремень.

— Двое ночью хуже, чем один, — сказал я. — Но одного я тебя тут не оставлю.

— Я тихо.

— Знаю-знаю, как ночь.

— Дядя Степан. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Про вас-то что говорить? Вас же… вас же тоже увели.

Вот оно.

Меня увели. Меня положили в низине вместе со всеми, и кто-то там наверху, за плетнями, уже знает, что Степана Беркутова больше нет. И через полчаса я войду в его двор в его сапогах, с его рубцом над бровью, и меня встретят люди, которые знали его всю жизнь.

А я не знал, кто первым откроет Степану дверь и как он этого человека зовёт.

— Никому, — сказал я.

— Чего никому?

— Как я оттуда поднялся. Что лежал среди них и поднялся. Этого ты не видел.

— А чего видел?

— Что я тебя вывел. Больше ничего.

— А если спросят, как вы там оказались?

— Так же, как ты.

Он смотрел на меня долго, и в этом взгляде было куда больше, чем у мальчишки должно быть.

— Понял, — сказал он.

— Повтори.

— Вы меня вывели. Больше ничего.

— Хорош, парень.

Он впервые улыбнулся и потоптался. Он явно хотел сказать что-то ещё, большое, и не находил, куда это большое положить, и я не стал ему помогать.

Небо на востоке отделилось от земли. Осталось, может, полчаса серого — а потом станет видно лица.

За плетнями просыпался хутор. Стукнуло ведро о сруб колодца, и звук пошёл по морозу далеко, как по воде. Кто-то там затапливал печь и ещё ничего не знал. К полудню будут знать все.

Я мог уйти. Низом, вдоль воды, и к свету быть далеко отсюда — без имени, без хлеба, и видимо без папахи, посреди зимы и посреди чужой войны. До первого разъезда.

А мог войти в четвёртый двор.

Я стоял и держал в голове имя и чин, как держат в руке чужой ключ, которым сейчас придётся открыть чужую дверь.

Степан. Степан Тихонович Беркутов. Младший урядник.

Ноги знали, куда идти: мимо вербы, вдоль плетня, четвёртый двор.

Что я скажу в этом дворе, я не знал. Знал одно: говорить придётся мало, а правду там нельзя сказать ни одному человеку.

— Держись за мной, — сказал я. — И сумку прижми, чтоб не звякала.

Калитка в задах меня и подвела.

Я взялся за неё уверенно, но без нажима, как берут девушку за талию. Ни на себя, ни от себя. Я нажал сильнее. Доска скрипнула, но запор держал: деревянная вертушка на гвозде, которую надо было сперва приподнять, а уж потом поворачивать. Я этого не знал.

— Приподними, — шепнул Мишка.

Я приподнял. Вертушка обернулась легко, будто её каждый день трогали.

За калиткой стоял человек с вилами.

Он стоял давно и молча. Старик, тяжёлый в плечах, борода лопатой, в накинутом на плечи полушубке. От скотины за его спиной шёл тёплый пар и вонь.

Собака вышла из-под крыльца, потянулась мордой, но не залаяла. Ткнулась мне в колено, обнюхала и села рядом так, будто мы с ней договорились о трюке.

Человек с вилами смотрел на меня и не двигался.

— Батя, — сказал я.

Слово вышло само. Я его не выбирал.

Он не ответил. Расправил бороду двумя пальцами — сверху вниз, коротко — и только после этого сказал:

— Живой.

Не мне. Куда-то мимо меня, в серое небо над плетнём.

— Живой.

Вилы он поставил к стене, аккуратно, зубьями в землю.

— Ночью тебя повели, — сказал он. — При мне же повели.

— Было.

— И назад привели?

— Нет, этого не было. Сам пришёл.

— Откуда?

— Из низины. Той, что за бугром.

Он ничего не ответил. Только повернул голову и посмотрел туда, где за садами лежал бугор, а за бугром — вода.

— Кто с тобой?

— Зыков.

Тихон Маркович перевёл глаза на мальчишку — и больше ничего не спросил. Он посмотрел на пустую сумку ниже Мишкиного колена, на его лицо, на глину, размазанную по щеке, и лицо у него стало такое, будто он сложил в уме два числа и получил третье, которое ему не понравилось.

— Заходи, — сказал он мальчишке. — В сенцы.

— Дядя Тихон, я…

— В сенцы, я сказал.

Мишка пошёл, не выпуская сумки.

Дверь куреня стукнула, и через баз пробежала девчонка — простоволосая, в накинутом на плечи платке, — и остановилась в трёх шагах от меня, как будто ей поставили черту.

— Стёпа.

— Настя, — сказал я.

Имя я знал, жаль. что только имя.

Она сделала эти три шага и уткнулась мне в грудь — точно в левый бок, в рёбра. Я не подал виду, но боль была адская. Она сама отстранилась, поглядела мне в лицо и вдруг занялась делом: одёрнула на мне ворот, обдёрнула полу, оглядела с ног до головы, как оглядывают лошадь после дороги.

— Папахи нет.

— Нет.

— Кровь на затылке.

— Своя.

— Я вижу, что своя. — Голос у неё держался, а руки нет. — Батя, у него кровь.

— Вижу, — сказал Тихон Маркович. — Калитку прикрой. И не голоси.

— Я не голошу.

— Ещё чутка и заголосишь.

— А если увидят?

— Кто увидел, тот уже увидел. — Он глянул на серое небо. — Заводи в дом, покуда не рассвело как следует. Скотину я сам додам.

Она прикрыла калитку и накинула вертушку — приподняв, потом повернув. Приподнять, повернуть, со второго раза запомнил.

Двор я разобрал уже с крыльца, за две секунды, и разобрал не то, что надо: где выход, где глухая стена, откуда простреливается баз. Задняя калитка — та, через которую вошли. Ход между огородами. Сарай с двумя дверями. Плетень низкий только у соседей.

Никому из живущих в этом дворе такие мысли в голову не приходили. Увы, но мне это пришло в голову раньше, чем желание поздороваться.

В сенцах пахло холодной кожей и мукой. Мишка стоял у стены и держался за свою сумку. Я уже начал думать, что она заколдована, чтобы хоть на пару секунд отвлечься. В горнице было темно и жарко, печь дышала в спину, окно только-только начало сереть.

Я шагнул через порог, попытался снять шапку, которой на мне не было, и пошёл к лавке.

За спиной стало тихо.

Я остановился. Обернулся.

Тихон Маркович стоял в дверях и смотрел не на меня, а в передний угол, где темнели за лампадкой образа.

Я перекрестился, только поймав взгляд отца. Рука поднялась поздно, сбилась на середине, и получилось медленно и криво, как у человека, который делает это первый раз в жизни.

— Садись, — сказал отец.

Настя уже гремела у печи. Загремела она нарочно и громко, пытаясь разбавить атмосферу.

Полотно она принесла белое, чистое, разорванное на длинные полосы, и вместе с ним махотку с чем-то тёмным и сухим, что запахло, когда его залили горячим, полынью и ещё чем-то тяжёлым.

— Рубаху сымай.

— Сам.

— Сымай, говорю. Ты её через голову не стянешь.

Я и не пытался. Она подрезала мне ворот, сняла рубаху с плеч и охнула один раз — коротко, в кулак — и больше не охала.

Слева от подмышки до пояса шло пятно. Не рана — след от чего-то тяжёлого и широкого. Приклад или сапог. Кожа была цела.

— Дышать больно?

— Терпимо.

— Глубоко вдохни.

Я вдохнул до половины и остановился.

— Терпимо, — повторила она. — Батя, у него ребро.

— Одно?

— Откуда я знаю сколько.

— Перевяжи туго и не крути ему голову.

Она мочила полотно в горячем, отжимала и клала на бок, а потом закрепила поперёк груди — плотно, но без удавки на вдохе.

— Хорошо, что полотно есть, — сказала она. — Полина в среду принесла. И травы вот эти. Я ей за это два яйца отдала, а она не брала.