Казачья воля (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 1

Холод. Холод был первым, что я получвствовал.

Потом появилось дыхание — короткое, с присвистом на выдохе. Я сначала не понимал чьё, но осознание пришло быстро — это моё.

Вдох вышел до половины. Слева что-то встало поперёк и дальше не пускало.

Помнил я одно: держал сектор за чужими спинами, и надо было подержать ещё немного. Дальше не было ничего — ни темноты, ни боли. Просто дальше не было.

А теперь была земля. Мёрзлая, с колючим ледком в бороздах и запахом глины. Я открыл глаза.

Небо стояло низко, беззвёздное, затянутое дымом. Ниже неба был куст — голый и с одним сухим листом. Лист дёргался на ветру и не отрывался. Я смотрел на него, пока не поверил, что мне не привидилось.

Потом попробовал руку.

С ней было легче. В этой лёгкости и было первое неправильное. Пальцы вышли к глазам — обветренные, с чёрной каймой под ногтями, с белым рубцом поперёк ладони. Свои руки я знал тридцать восемь лет, эта точно была не моей.

Сердце стучало часто, как у меня не стучало давно.

Вскакивать я не стал. Сначала сосчитал себя. Пальцы — все, гнутся. Стопы — обе, слушаются. Шея повернулась направо и встала: затылок отозвался так, что поплыли зелёные пятна. Я подождал, пока уйдут. Волосы на затылке слиплись и под пальцами хрустнуло. Кровь схватилась коркой. Свежей под пальцами не было.

Рёбра слева — трещина или ушиб, по такому холоду не разберёшь. Дышать можно, если неглубоко. Дырок в себе я не нашёл: обшарил грудь, бок, живот, бедро, и сукно, которое было мокрым от изморози, а не от крови.

Пальцы сами полезли к лицу и нащупали над левой бровью рубец. Старый, гладкий, но чужой.

Оружия не было — ни на поясе, ни под рукой, ни в двух шагах. Я пошарил глазами по земле и не нашёл даже палки.

Рядом лежали люди. Много. Они лежали так, будто кто-то раскидал их из одной кучи.

Я закрыл глаза и открыл снова. Люди никуда не делись.

Мысль, что это сон, я проверил и отложил. Во сне не бывает такой боли в рёбрах при повороте и такого точного холода в пояснице. В голове проскочила мысль, что точно застудил.

Изморозь на сукне лежала ровно, без проталин. Значит, лежал не десять минут. Я не дрожал — и это могло быть плохим знаком. Проверять дальше лёжа не стоило.

Место было простое: длинная низина под бугром, по дну — старая колея, вдоль колеи — кустарник в рост человека. За бугром кто-то жил. Оттуда тянуло печным дымом, напоминающем о доме, и этот дым был здесь не на своём месте.

По колее прошли верховые, и прошли недавно: тонкий ледок в отпечатках нигде не был продавлен второй раз. Ушли вверх, к бугру. Вниз по колее после них никто не спускался.

Я лежал и ждал, что в голове сейчас щёлкнет и всё объяснится. Не щёлкнуло. Ни имени, ни года, ни того, чья это низина. Тело было чужое, да вообще всё было чужое, и объяснять мне их никто не собирался.

Значит, будем по частям. Первое — не замёрзнуть. Второе — уйти с открытого места. Третье — всё остальное, когда будет где сесть.

Слева, шагах в пяти, шевельнулось.

Не ветер. Ветер шёл поверху и таскал кусты все разом.

Я перевернулся на живот. Рёбра сказали своё. Пополз.

Локоть, колено, десять сантиметров. Локоть, колено, ещё десять. Земля брала тепло из живота, забирая остатки тепла. На третьем метре я задел кого-то плечом и на секунду замер. Потом обошёл и пополз дальше.

Их положили как пришлось, и каждого надо было обходить.

Этих было двое. Взрослый лежал поперёк, лицом вниз, и рука его была закинута мальчишке на плечи — так, будто в последний миг он успел накрыть.

Мальчишка ещё дышал.

— Тише, — сказал я.

Голос вышел не мой. Ниже, суше и с хрипотцой, как у американцев в старых боевиках.

Мальчишка дёрнулся всем телом, и я успел заткнуть ему рот ладонью раньше, чем там появился воздух. Он забился. Зубы впились в руку, и я чуть её не отдернул

— Не ори. Сука. Не ори, слышишь. Не ори, и я тебя вытащу.

Он замер. Глаза у него были в две копейки, нет, в целых пять.

— Кивни, если понял.

Он кивнул.

Я убрал ладонь. Он втянул воздух через нос — длинно, со всхлипом.

— Дядя Степан…

Дядя Степан.

Что-то в затылке отозвалось на эти два слова. Как отзывается собственное имя из другой комнаты, когда ты ещё не разобрал, кто зовёт, а уже поворачиваешься. Беркутов. Степан Тихонович Беркутов, младший урядник. Догрузилось.

— Тише, — повторил я.

— Вы ж… вы ж лежали. Я видел, вы лежали.

— Лежал.

— А теперь?

— Видимо встал. Тебя как звать?

Он моргнул. В таком возрасте лицо не умеет прятать удивление, и оно у него полезло сквозь испуг.

— Мишка. Зыков Мишка. Дядя Степан, вы чего?

— Голову приложило. Половина вытекла.

— Как это — вытекла?

— Так. Приложили, и вытекло. Видишь заросло уже, чтобы хоть остальное осталось.

Он подумал над этим. Потом полез грызть ноготь на большом пальце, спохватился и руку опустил.

— Долго я тут?

— Не знаю. Я считал сперва, а после сбился.

— Сколько насчитал?

— До ста двадцати. Потом кто-то застонал резко, и я сбился.

— Кто стонал?

— Не знаю. Он недолго.

Мальчишку прижимало к земле поперёк спины. Я взялся за плечо взрослого и потянул. Плечо не пошло. Мёртвый человек ощущается тяжелее живого, ладно хоть не сопротивлялся.

— Он на мне, — прошептал Мишка. — Он на мне лежит.

— Знаю. Дыши ровно.

— Дядя Степан, он на мне.

— Помолчи и дыши. Вдох-выдох-вдох.

Я подобрал под себя колени, упёрся ногами в мёрзлую борозду и попробовал по-другому — не за плечо, а за отвороты, ближе к себе. Рёбра слева стали каменные. Тело сработало быстро: сместило вес, поймало короткий рывок ногами, а не поясницей. Видимо рефлекс.

Взрослый сошёл в сторону. Я опустил его ровно, а не бросил, — не для него, а для мальчишки, который смотрел.

Мишка выбрался на четвереньках, отполз на два шага и там сел, обхватив колени. Его начало трясти — крупно, от плеч.

— Встань, — сказал я.

— Я сейчас.

— Сейчас тебе надо встать.

Он встал. Ноги вроде держали.

— Идти можешь?

— Могу. — Он поглядел назад, на низину, и я увидел, что он потух, вглядываясь в людей. — Дядя Степан, а сумка.

— Что — сумка?

— Сумка там осталась. Под ним.

Я вернулся. Из-под тела торчал ремень — длинный, вытертый до белизны, — и на нём висела холщовая сумка, старая, с обмякшими боками. Я потянул. Ремень пошёл, туго, но пошёл.

— Пустая же.

— Пустая, — согласился Мишка.

— Так брось.

— Не брошу.

— Чего ты в ней носишь?

— Ничего. Сейчас ничего.

Я подал ему сумку. Он надел ремень через голову, и сумка ушла ему ниже колена. Мишка подтянул ремень узлом — коротко, привычно, будто делал это по десять раз на дню, — и всё равно она висела низко.

— Далеко до жилья? — спросил я.

— До хутора-то? Да вон он, за бугром. — Он показал подбородком туда, где стоял дым. — Затонский. Дядя Степан, вы и хутор забыли?

— Я тебе сказал: приложили.

— Сильно приложили.

— Сильно.

— Я думал, вы мёртвый.

— Я тоже так думал.

— Как это — думали?

— Долго рассказывать, а мы стоим.

Он снова полез за ногтем. На этот раз догрыз.

— А наши? — спросил он тише. — Наши-то тут все?

Я не ответил.

Он постоял и понял. Понял он быстро — быстрее, чем мне бы хотелось.

— Батя мой… — начал он и не договорил, закусив губу.

— Потом, — сказал я. — Всё потом. Сейчас идём.

— Куда?

— Наверх. Пока темно.

Мы прошли по дну низины шагов двадцать, и тут я услышал колею.

Мёрзлая колея звучит далеко. Копыто бьёт в неё, как в доску.

Я взял Мишку за плечо и вжал в кусты. Мы легли за корягу, в старую промоину, и я накрыл его собой — не из благородства, а потому, что он был меньше и ниже.