Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ) - "Amazerak" - Страница 20

Стрелковый огонь достиг чрезвычайного напряжения. Треск винтовок, пулемётов и хлопки шрапнели слились в сплошную стену звука, сквозь которую с трудом прорывались человеческие голоса. Затянутое дымкой жёлтое поле чернело точками оставшихся солдат. Но главные силы всё-таки добрались до города, и крикливая суматоха внизу красноречиво говорила о разгоревшейся там рукопашной схватке.

В сознании пульсировала настойчивая мысль, что пора менять позицию, но идти было некуда. Разве что возвращаться к своим, чтобы поддерживать роту снайперским огнём. Только вот очень уж не хотелось опять влипнуть в штыковой бой. Воспоминания о последней драке отдавались неприятным холодком внутри. Уж что, что, а колоть и резать друг друга, как в тёмные века, Грачу претило: слишком грязная работа. Да и уверенности в своих силах не было. Гимназист Никита, даже отслужив год в царской армии, не имел выдающихся физических данных.

Дело пахло жареным. Понимание ситуации пропало. Где-то совсем рядом шла сумасшедшая перестрелка с воплями и матом, выли и причитали раненые, но плотно сгрудившиеся здания не позволяли увидеть, что творится на узких улицах. Грач ждал. Ему казалось, что уходить рано. Он осматривал площадь и подступы к башне, пытаясь определить, прорвал ли противник оборону или нет. Пришлось даже встать с колена и чуть ли не высунуться в окно, чтобы видеть происходящее. В прошлой жизни он бы так не сделал, но здесь опасаться было практически нечего: даже случайные пули в башню не летели.

Сквозь щель между двумя домами внизу замелькали серые германские мундиры. Это значило, что германцы всё-таки ворвались в город, и теперь тут и там полыхали уличные бои. Как обстоят дела на участке четвёртой роты, понять было невозможно, но даже если она сдержала натиск, над её левым флангом нависла угроза. Об этом следовало немедленно сообщить подпоручику.

Да и башня уже не выглядела столь безопасным местом, как прежде. Противник находился под боком, и засевшего на вышке снайпера отделял от бравых стрелков кайзера всего лишь один ряд домов. Грач предпочитал не рисковать. В его профессии требовалась особая интуиция, чтобы понять, когда уйти: не слишком рано, чтобы из-за малодушия не упустить возможности, и не слишком поздно, чтобы в азарте боя не попасть в ловушку. И сейчас чутьё подсказывало, что такой момент настал.

Но прежде Грач решил сыграть финальный аккорд, рассудив, что несколько минут в запасе всё-таки есть. Зарядив обойму, он навёл мушку в промежуток между домами, где серел кусочек брусчатки и мелькали вражеские солдаты в своих странных касках. Они расположились возле домов, по кому-то стреляли и совершенно не обращали внимания на водонапорную башню. «Гнездо» снайпера до сих пор никто не обнаружил, хотя в современной войне такая подозрительная вышка насторожила бы любого военного.

На таком расстоянии Грач даже без оптики не испытывал трудностей при прицеливании. Он поймал момент, когда один из вражеских солдат на секунду замер, и поразил в ногу.

Выстрел слился с общим винтовочным весельем. Германец свалился, схватившись за бедро, остальные рассыпались врассыпную, скрывшись за постройками. Раненый голосил, прося о помощи. Язык был чужим и непонятным, но интонация говорила яснее слов. Спустя пару секунд к бедолаге подбежали двое, чтобы оттащить в сторону. Грач на то и рассчитывал. Подобные приёмы он знал хорошо, как и то, что на них слишком часто клюют даже подготовленные бойцы. Быстро дёргая затвор, он свалил обоих германцев. Третья пуля просверлила голову раненому, и тот замер в скрюченной позе, а его каска откатилась в сторону.

Из-за угла выглянул стрелок и пустил пулю, которая всколупнула кусок кирпича близко к окну. Вот теперь следовало незамедлительно покинуть насиженное место. Позиция была раскрыта.

Грач закинул на изнывающую спину надоевший ранец, повесил через плечо свёрнутую колбасой шинель, от которой в жаркую погоду тело неимоверно потело, и, аккуратно ступая по дрожащей железной лестнице, стал спускаться. Жаль было терять удобную позицию, но ещё меньше хотелось превратиться в мишень для вражеской артиллерии или попасть в плен. Последнее — он не сомневался — станет для него концом, причём мучительным. Снайперов ненавидели особым, безжалостным образом: слишком коварны были эти неуловимые, вольные охотники, бьющие, словно длинный нож, в самое сердце неприятельской армии и презирающие все законы войны.

Спустившись, Грач выглянул из двери, чтобы оценить обстановку, прислушался. До его ушей донеслись голоса немцев. На слух он определил примерное местоположение противника и понял, что если сию минуту не выскользнет отсюда, ему конец.

Он сбежал с горки мимо огородов, выскочил на улицу, свернул налево и едва не столкнулся с пожилым мужчиной в штатском. Сухопарый, морщинистый немец в сером, поношенном пиджачке и плоской кепке торопливо шагал вдоль череды приклеенных друг к другу домишек. Увидев русского солдата, он замер, в глазах его отразилась буря эмоций: страх, смятение, ненависть…

Мужчина не двигался с места, он смотрел на Грача, словно на саму смерть, явившуюся, как обычно, без предупреждения. Грач же прекрасно понимал, что старикашка, не задумываясь, сдаст его первому же немецкому солдату, попавшемуся на пути. Палец машинально лёг на спусковой крючок.

И в этот момент из-за угла показались две женщины. Они спешно цокали каблуками по мостовой, держась ближе к домам: одна — постарше, вторая — совсем юная, практически ребёнок. И это остановило Грача. Раздумья продолжались мгновение, а в следующую секунду он уже бежал прочь, оставив позади троих внезапных прохожих.

«Проклятый мирняк. Какого хрена вы тут шастаете? Чего дома не сидится?» — ворчал про себя Грач, осыпая про себя только что встретившихся жителей самой изощрённой бранью. Он терпеть не мог гражданских, особенно когда те появлялись в зоне боевых действий, но убивать их считалось вроде как неправильно, нехорошо, военное преступление и всё такое. Обычно их эвакуировали, но всегда находились упрямцы, пожелавшие оставаться в своих дома всем смертям назло. Они прятались в подвалах, изредка вылезая, чтобы сварить обед на костре или подышать свежим воздухом в минуты затишья, но по факту просто мешали военным работать, путались под ногами, нервировали.

Грач знал, что некоторые снайперы имели привычку развлекаться, стреляя по гражданским — по старикам и даже детям. Но он не хотел прослыть садистом, убивающим ради удовольствия. Точнее, удовольствие он, конечно же, испытывал, но именно от охоты, от уничтожения врага, способного оказать сопротивление, а не от расстрела беспомощных мишеней.

Городские окраины гремели боем. Ружья и пулемёты яростно спорили меж собой за право обладания улицами. Грач понятия не имел, какая часть Хохенштайна находится под немцами, взяли ли они ратушу и главную площадь, бежала ли русская армия в панике, как вчера, или всего лишь отступила вглубь кварталов. Однако он прекрасно понимал: если германцы добрались до водонапорной башни, угроза левому флангу четвёртой роты становилась критической. Они могли запросто зайти в тыл. Следовало как можно скорее предупредить подпоручика Семёнова.

Грач торопился. Он понимал, что промедление будет фатальным. От долгого бега взмок под весом поклажи. Лопатка била по ноге, а лямки ранца впивались в плечи. Ещё и пятикилограммовая винтовка со штыком добавляла тяжести. И всё же он не мог отдыхать. А чтобы не столкнуться с германскими солдатами, он сделал крюк через поле и сад, огороженный легко преодолимым забором из жердей.

Улица, на которую Грач выбрался, вела параллельно фронту германского наступления. Здесь дома стояли редко, каждый окружали сады и огороды. Он остановился, отдышался. Пот заливал глаза, капал в дорожную пыль.

Повсюду трещали винтовки затянувшейся сумятицей сражения. Кисловатый запах взрывчатки щекотал ноздри, дым ел глаза. В поле бахали редкие взрывы. Нынешний артобстрел не шёл ни в какое сравнение с тем, под который четвёртая рота попала накануне, когда на головы солдат летело всё, что только можно, однако Грач не строил иллюзий: тяжёлые орудия просто немного запаздывают к празднику.