Как The Beatles уничтожили рок-н-ролл. Альтернативная история американской популярной музыки - Уолд Элайджа - Страница 12

Рэгтайм был первым поп-жанром в том смысле, в котором мы с тех пор понимаем поп-жанры. До того существовали популярные стили исполнения и популярные танцы, но не то, что мы называем жанром. Для минстрел-шоу характерными были не только звук банджо и тамбуринов, а также песни с синкопированным[117] ритмом, но и сентиментальные мелодии типа Old Folks at Home и, в более позднее время, набор стилей, в пестроте которых находилось место даже оперным певицам вроде Сиссиретты Джонс, «Черной Патти» (это было ее сценическое имя, взятое под влиянием успеха итальянской дивы Аделины Патти[118]). Отличительной особенностью минстрел-шоу являлись начерненные лица артистов и комические скетчи, а не какая-то особенная музыка, и именно поэтому данная форма театра сумела просуществовать сто лет, невзирая на постоянную смену музыкальных вкусов. Вальс, который в начале века рутинно сравнивался с рэгтаймом в качестве сходного скандального явления, был всего лишь танцем или, точнее, музыкальным метром: все, написанное в метре три четверти, может быть интерпретировано как вальс, будь это классическая пьеса или ковбойская баллада, зовется ли это рэгтаймом, джазом или роком.

Рэгтайм возник вскоре после появления коммерческих записей для фонографов, и хотя эта музыка распространялась по большей части другими средствами, ее историческая роль тесно связана с процессом механизации музыки и рождением массового рынка. Как и джаз, и рок-н-ролл, рэгтайм воспринимался не просто как танцевальная музыка, но как символ новой эры:

Как и жизнь в стиле джаза или рок-н-ролла, жизнь в стиле рэгтайм была связана с городом и молодежью, ее звуковым оформлением служили шум и треск электричества, а также моторные ритмы локомотивов и фабричных машин. Для консерваторов было очевидно, что молодежь пошла по неверной дорожке: «Волна вульгарной, грязной и непристойной музыки захлестнула нашу землю, — жаловался в 1899 г. автор Musical Courier. — Теперь повсюду мы видим рэгтайм и кейкуок с их развратными позами и неприличными жестами. Это удручающее явление как с художественной, так и с моральной точки зрения, и оно должно быть осуждено как со страниц прессы, так и с церковной кафедры»[120]. С другой же стороны, как это всегда и бывает, глашатаи прогресса превозносили все то, на что жаловались отсталые люди: «Рэгтайм — это идеальное отражение американского города, — возражали в 1917 г. — С его суматошной подвижностью, с его множеством не связанных между собой деталей, с его подспудным ритмическим движением в неопределенном направлении… он является на сегодняшний день единственной подлинно американской музыкой»[121].

Между этими двумя цитатами — дистанция в два десятилетия, на протяжении которых произошло множество музыкальных перемен; многие поборники чистоты жанра утверждают, что подлинный рэгтайм просуществовал всего лишь несколько лет после своего появления, и отрицают, что этим именем можно называть как ранние кейкуоки, так и поздние хиты Tin Pan Alley. Однако, как и в случае с джазом и роком, слово «рэгтайм» было широко распространенным названием любой быстрой танцевальной музыки до тех пор, пока для нее не появлялось новое имя. С чисто музыкальных позиций я скорее согласен с теми, кто настаивает, что песня Ирвинга Берлина Alexander's Ragtime Band и тому подобная продукция — это «поддельный рэгтайм»[122];

очевидно, что этим пьесам недостает утонченной структуры и сложных ритмов опусов Скотта Джоплина[123]. Иногда кто-нибудь из современных историков отваживается подняться на защиту Берлина, однако даже эти бестрепетные люди с широким кругозором содрогаются от терминологии одного из первых историков джаза Генри Осгуда, который в 1920 г. назвал Alexander's «первой заметной джазовой песней»[124]. Как бы то ни было, слово «рэгтайм» захватило воображение людей, как и «джаз» впоследствии, а в подобных случаях точные определения искажают столько же, сколько и проясняют. Так или иначе, прежде чем погрузиться в дебри номенклатур, я бы хотел ненадолго остановиться на том, что связывает между собой рэгтайм, джаз и рок. Некоторые из этих факторов, по-видимому, музыкальные, но наиболее характерные из них принадлежат мифу.

Роджер Прайор Додж, писавший в 1934 г. о джазе, эффектно сформулировал основные конфликтующие мифы обо всех трех стилях: «Критика в данном случае противоречивым образом пытается примирить, с одной стороны, дух Америки, бодрый ритм современной жизни, отсутствие сентиментальности, важность синкопирования и старые добрые вирджинские кукурузные поля и, с другой стороны, монотонный бит, немузыкальный шум, измученного гарлемского негра, алкоголизм и сексуальное буйство»[125]. В текстах более поздних джазовых и рок-критиков в качестве места рождения музыки, составлявшей предмет их интереса, вирджинские кукурузные поля были заменены на луизианские байу[126] и хлопковые поля Миссисипи, а на место Гарлема временами подставлялись Канзас, Чикаго и Лос-Анджелес, однако сами эти базовые образы, вместе с их генетическими противоречиями, оставались неизменными. И, как с любыми мифами, здесь есть фрагменты истины.

Мир поп-музыки, начавшийся с рэгтайма, был отчаянно демократичен. Какими бы ни были ее подспудные коммерческие основания, поп-музыка претендовала на то, чтобы быть музыкой всех американцев, богатых и бедных, деревенских и городских, черных и белых (а также желтых, красных и коричневых, если вдаваться в детали). Единственная пропасть, которую она не стремилась преодолеть, была возрастной: каждая смена жанра в ней знаменовала собой прибытие нового поколения и угрожала всем сомневающимся бесчестьем, понуждая их убираться прочь, тяжело опершись на клюку и бормоча бессильные проклятия вослед юности, уносящейся от них в танце.

Тем не менее, несмотря на смену имен и названий, всегда находились люди, которые утверждали, что музыка, описываемая этими названиями, в основе своей остается одной и той же. Сидни Беше[127] помнят как одного из величайших новоорлеанских джазовых мастеров, однако сам он до конца своих дней настаивал, что играет рэгтайм. «Джаз — это то, как нашу музыку назвали белые люди, — пишет он в своих мемуарах 1950 г. — Когда вам говорят „рэгтайм“, вы его чувствуете, в самом этом слове заключен дух музыки. Он родился из негритянских спиричуэлов, из пения [моего деда] Омара, из его ритма. А джаз — джаз может значить все, что угодно: обдолбаться, потрахаться, потанцевать в зале. Раньше его писали jass, что означало „трахаться“. Зато когда вы говорите „рэгтайм“ — вы говорите „музыка“»[128].