Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара - Страница 46

— Я Хина. Хина Унгол. — Улыбался, и Кио снова слышала, как чешуйки шуршат.

Змей. Каменный змей.

— Я... Асилая.

— Кому принадлежит твой свет?

— Белому Ворону Навьгорда, — теперь была очередь Кио улыбаться и шуршать чешуйками, зубы показать...

— Эф-Феррат, — вкусно протянул имя нетленного нижник. — Эф-Феррат выбирает лучшее. Что бы это ни было. Дольше, тщательнее, но всегда — лучшее. Поиграем, светлячок.

Морион

Куратор сидел где-то в «темном» зале.

Было шумно, воняло, красный пустосвет мельтешил, сменяясь синим и призрачно-серым, отчего лица за столами и у стойки казались неотличимы от серых рыл конвейерных конструктов с поплввшими схемами.

Когда матрица сбоила, левая глазница кукол отсвечивала красным. Если сбоил один в звене — всю звено стопорилось, приходилось проверять каждого. За настройку и калибровку доплачивали отдельно, и Мор часто брался настраивать. После него они были нежные и тихие, как оранжерейные цветочки.

Не только в своем секторе настраивал. Пару раз частным порядком и в другие выезжал. От этого его базовая почасовка пожирнела на четверть. Чтоб конкуренты не сманили ценный кадр.

— Эй, упертый, — окликнул его Унгол, и Морион навелся на голос.

Шлепнул по заду пробегавшую мимо дайку, взял у нее из рук планшетку с меню, ткнул по титлам и показал, куда принести. Девка протянула терминал для оплаты и только потом изобразила улыбку. Мигнуло красным. Ее рот и искусственно удлиненные резцы будто кровью залило.

К горлу подкатило. Мор был только со смены, и ночью опять идти. Придется принять, иначе не вытянет. Но позже. А вот куратор себе не отказал. Цилиндр с живом был почти пуст, еще один пустой стоял рядом.

Дайка принесла заказанный твейн и белковые хлебцы.

— Постишься, верный сын?

— Я со смены. На смену. Я жрать хочу, а тут из съедобного только это. Эй... — одернул он дайку, забравшую пустую тару, — открой верхнее меню.

— После заката не положено.

— Открой, — велел Унгол, сложил в ряд на столе три по пятьдесят и подвинул уже не такой бойкой девке: — Два тарифа. Его заказ. И мне повтори.

Унгол не лез, пока Мор не прикончил свой твейн, хлебцы и принесенный из светлого зала под крышкой ужин. На запах мяса оборачивались.

Морион и половиной наелся, но всё равно доел. Из упрямства. Ножом и вилкой, не торопясь. Почти всё. Демонстративно вытер рот и руки салфеткой, которую принесли вместе с тарелкой и приборами.

— Ты не много работаешь, Мор? Со смены на смену.

— На твои задания нужно много мигов, Хина.

— Тогда зачем светлячка в «Осколки» водил? В светлом зале в кредит не наливают.

— Ей здесь интересно. Сам сказал, что она ничего не видела, кроме Неба.

— Ее нужно соблазнить, а не развлекать. Чтобы она голову от тебя потеряла и думать разучилась. Пока она не привязана к илфирин, ею легче управлять. Ты теряешь время, — показал зубы куратор и придавил силой.

— Я делаю, что мне велели, — Хо-Лайне оскалился не хуже илфирин. — А сюда я ее привел потому, что она не пойдет на то, что нам нужно, ради похоти, натура не та, а из жалости — пойдет.

— Тогда ты выбрал не то место, чтобы ее разжалобить.

— Не держи меня за идиота.

— Я держу тебя за сопляка, у которого становится тесно в штанах, едва эта верхняя оказывается рядом. Хочешь ее? — Унгол подцепил рукой с тарелки оставшийся там яркий кругляш моркови в сетке соуса, положил в рот, облизал пальцы.

Конкретно сейчас хотелось одного — разбить морду куратора о стол.

Морион приподнялся, столешница под пальцами темнела и крошилась длинными иглами, реальность подернулась пеплом, заскрипела, как трущиеся острыми краями осколки...

От полученной плюхи хлопнуло в ушах, и зал снова стал прежним: никакой кровавой юшки, битых морд и скрежещих сколов изнанки. Только на столешнице остались пятна, проявленные «тленом». Не тем, что живое жрет, а тем, который жрет всё, на что укажешь.

— Сядь, — сказал, как плюнул, Унгол. — Хочешь ее, сделай, что велено. Сначала. Нетленным, плевать, как развлекаются их кормушки, пока это не задевает их лично, пока они не делятся светом с кем-то, кроме них, особенно если кормушку взяли чистенькой. Так что до обозначенного дня ограничься невинными играми.

— Насколько невинными?

— Как взгляд младенца! Понял? Мельду себе купи, чтоб не жало в штанах, или сними свободную, только отмой ее хорошенько перед употреблением. Или не мой, если так хочется рискнуть.

— Верные сыны тленом не болеют.

— Верные — не болеют, — снисходительно повторил Унгол. — Время, Хо-Лайне. Не заставляй меня думать, что мы в тебе ошиблись. Что Она в тебе ошиблась.

— Ты плохой сын, Унгол. Не следует сомневаться в Матери. Она никогда не ошибается. Я все исполню в срок. «Осколки» только часть плана.

Ночью Мор, как и сказал, был на смене, приволокся к рассвету, уснул на кухне мордой в стол и недоеденный ужин и видел, как она падает. Как ветер треплет волосы, как срывает с ресниц бисер, и как этот бисер превращается в снег, ледяной снег с запахом цветов, и падает. Вверх.

Он проснулся рывком, упал с табурета и стол развернул, собирал с пола объедки, битую посуду. Тарелки еще мать покупала. Шишку об угол стола набил, ладонь порезал. Когда ид-код набирал, кровило. А стрекоза не отвечала. Долго. И он продолжал падать. Вверх. В черную бездну неба, наколотую на чертоги, как на ножи.

Падал, пока она не пришла. Но стало только хуже от того, что ему придется сделать ей больно.

Он знал, что Анеле не сдержится, слишком теплая. Знал, куда вести и что показать. Вспомнил, как она еще в тот первый раз про радуги на рынке говорила, и быстро смекнул, что за радуги были.

Ма Гойца на одном месте никогда не сидела. Когда ближе к платформе, когда дальше. К ней и не подходил никто почти. Непонятно, чем жила. Бывало, что просто так отдавала свои стекляшки. Стрекоза к палатке рванула, несмотря на предостережение. Мор бы остановить, или нагнать быстрее, но…

Стоял, смотрел, и с него будто кожу живьем сдирали.

А стрекоза его над бездной держала. Под моросью у фонтанов, в клетке подъемника, пока по рынку шли, пока ехали в квартиру, где он жил и где умерла мать, а не в ту, где мать еще жила и которую он выкупил, когда понял, что попал сердцем. Немела от боли и все равно держала. Светом, взглядом своим, ресницами мокрыми, дрожащими пальцами, что он горстью собрал.

— Зачем, глупая? Зачем делилась? Не смей. Никогда. Здесь. Никто не должен видеть. Поняла? Поняла?!

По краю прошел. По острому сколу.

На себя ему плевать и плевать, что Унгол теперь скажет. Мор попросил? Попросил. Не придерешься. Всё сказал: что нужно, где, когда, как. Теперь ей выбирать. И Морион больше жизни хотел, чтобы она выбрала иначе. Как угодно, но не так, как нужно Унголу и Верным сынам. Потому что для Анеле его просьба все равно что приговор, и, выходит, для него теперь тоже.

Слезы из ее глаз больше не текли, но от этого было еще хуже. Тогда Мор принес красный камень с трещиной, из которой сквозило тишиной, завернул в ее ладошку, прижал своими и сказал: «Слушай». А сам смотрел, как тает от тишины боль. Медленно, по капле, превращаясь в такую же бесконечную тишину. Тишину, которая…

…как вышивка белым по белому. Сначала не видишь, но стоит свету упасть под другим углом — невозможно оторваться. Низкое кресло, столик, комод и плетеная колыбель, привязанная к потолку.

Над колыбелью подвеска из просвеченных солнцем хрустальных стекляшек и колокольчиков, которыми играет заливающий в окно ветер.

— Хо-Лайне... Хо-Лайне... Ты такой сладенький. Сладенький малыш. Как карамелька…

— Хо-Лайне… Мор… Мне пора, проснись. Мне пора.

Эф-Феррат

Эф-Феррат прекрасно осознавал, что с появлением Анеле в Чертоге порядок немного изменится, но не предполагал, что настолько. Отлаженный годами механизм взаимодействий, споткнувшись, снова принялся работать, но чем дальше, тем яснее становилось, что как-то не так.