Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара - Страница 44

«Сон видел, как ты... с моста падаешь. Буду ждать, пока не придешь», — звучал голос Мориона, и я принималась рассказывать.

«Опасное любопытство, Анеле... Воздержись от прогулок», — тут же подключалась другой, и я замирала.

«Всегда кого-то наказывают», — влезла третья.

Я развернулась спиной к подъёмнику с намерением покинуть площадку, и тут пришла одна из кабин.

Солнца не было, и не было радуг у фонтанов, а Морион был. Он, сутулившись и сунув руки в карманы, смотрел в воду. Собравшийся за спиной длинный тёмный пиджак был похож на хвост, а торчащие в стороны локти — на приподнятые крылья. Будто ворон у колодца.

— Пришла...

У меня сердце оборвалось, так он это сказал и так при этом посмотрел. А я — будто во сне на одном краю пролома, и прыгнуть нужно. Или преодолеть несколько шагов до него.

Он прыгнул первым. Три шага. Мой был четвёртый.

Обнял одной рукой. Мокрый. Морось от фонтана осела на одежде. Пальцы ледяные, глаза больные, тусклые, а из них тепло. От груди тоже тепло. И стучит.

— Пришла, — сказала я.

— Хорошо. Это хорошо, — шуршал голосом в макушку, улыбался даже, а я точно так же, как знала, что Эф-Феррата нет в Чертоге, понимала — самому себе врет. Уверенно, мастерски, привычно. — Я устал, стрекоза.

— Тогда я пойду.

— Нет, — меня придавило к груди сильнее, пальцы напряглись, дернись — не вырвешься. — Нет. Не сейчас. Прошу. Хочешь, погуляем здесь, или... Я бы тебя к себе позвал. Как друга. Столько живу, а друзей нет, одни... контакты.

В пряной горечи сквозило запахом лимонной воды.

— Недолго.

— Хорошо.

Гудела кабина подъёмника, на мне был его длинный пиджак, а сама я сидела у него на руках, только не Морион меня держал, а я его. Даже когда он в парке меня обнимал. Так я слышала.

Он был бледный. Смахнул испарину со лба, потом потянулся к внутреннему карману пиджака, что был на мне, и передумал.

Наконец вышли. Платформа была та же, с которой я как-то потерялась. И рынок был.

Мы спускались по лестнице, Мор обнимал меня одной рукой и шел так, чтобы я была чуть впереди.

— У тебя ведь нет при себе мигов? Только браслет? На рынке полно ловкачей. Мы насквозь пройдем, а потом я мобиль вызову. Нужно было выйти из кабины раньше, на уровень. Это шестой, конечная, а я живу на четвертом. Стой...

Мы уже спустились, Мор бросил монетку тощей девчонке с большим тюком за спиной и сдернул у нее с локтя окрашенный в синее и золотое платок. Ловко свернул мне волосы и обмотал тканью, оставив концы свисать на спину.

— Небольшая маскировка, стрекоза. Твои волосы слишком шикарные для этого места. Платье тоже, так что мой пиджак не снимай. И не расстёгивай, даже если жарко станет. Моя одежда на тебе как печать принадлежности. Поняла? Смотреть можно, трогать нельзя.

Я поняла. Как и то, почему он на меня в первый раз свою куртку надел.

— Выше нос.

Морион перестал сутулиться, морок на его коже таял, проступали линии тьма-вязи. Подвернутые рукава и расстёгнутый жилет, открывающий ремень с массивной шипастой пряжкой, превратили Мора из приличного жителя Центра, каким он выглядел в парке, в нижнике.

Одна рука лежала на моем плече, вторая была нагло сунута в карман штанов большим пальцем наружу. Из-под рубашки мелькали жутковатые кудлоны. Глаза мерцали синими искрами. Заносчивая ухмылка делала бледное лицо Хо-Лайне пугающе неприятным. Я старалась не обращать внимания, я видела его другим.

Которое же из лиц настоящее? Или они оба маскировка?

Здесь было шумно. Мор, чтобы сказать мне что-то, наклонялся к уху. И людей было много. Очень. Они постоянно перемещались. На уровнях Неба на улицах почти никого, разве что у Школы. В Центре бывает многолюдно в Галерее или у других мест развлечений, но все держат дистанцию. Толкаться вот так, впритирку друг к другу... И это при том, что здесь много больных тленом?..

Кричащая, вычурная, вульгарная одежда и откровенное тряпье, рисунки на лицах, серьги в странных местах, импланты, которые не просто не скрывают, а наоборот выставляют напоказ...

Нас с Морионом толпа обтекала. Это была заслуга Хо-Лайне. Я иногда замечала других, которых так же старались обходить. И тех, кто прятался сам. В тени палаток, за ящиками утилизаторов, крошился в мусоре.

Странная гремящая музыка, странная еда прямо с дымящихся паром и откровенно попахивающих несвежим мобильных прилавков. Попрошайки, что клянчат объедки. Дети с повадками падальных псов. Липкие взгляды. Пустовест, от которого сначала режет глаза, а потом привыкаешь, но от него всё кажется угловатым…

Тогда откуда это?

Сначала я услышала стеклянный звук, затем что-то блеснуло, рассыпав пригоршню цветных бликов по тенту прогремевшей рядом тележки.

Рука Мориона соскользнула с плеча, а я уже стояла возле палатки. Вход перегороживал узкий складной прилавок, за которым сидела грузная женщина с коротко стриженными волосами. У не был нездоровый, в позелень, цвет лица. Здесь здоровый цвет лица редкость, разве что на верхних уровнях Низа. Зеленых мне еще видеть не приходилось. Как прежде не приходилось видеть плетенок, очень похожих на те, что делала я сама в Идир. Не эти ли поделки заставили меня сойти с платформы в толчено и потеряться, чтобы встретить Мориона?

Целительница в Идире назвала мое рукотворчество обратными кругами, но то, что делала я, отличалось от увиденного, будто отражение в зеркале, хотя и нити, и обод из... не знаю из чего, и цветные стекляшки присутствовали, звенели, если женщина, шевелясь, задевая одну из подпорок, между которыми был натянут шпагат с поделками.

— Что это?

— Ловцы света, — приподняла тяжелую бровь нижница, упираясь мускулистыми руками в колени, будто собиралась встать.

— Зачем?

— Свет ловить, — сомнения в моих умственных способностях ясно читались на низком лбу.

— Но ведь здесь нет света.

— Точно, — сказала она и вдруг басовито рассмеялась, всколыхнувшись своим большим телом. — Нечего здесь ловить.

— Зачем тогда?

— А зачем подошла, светлячок?

Глаза смотрели цепко. Сколько здесь еще таких цепких глаз? А моя рука уже поймала ближайшую подвеску.

— Понравилось? За два мига отдам. Мертвые же. Только и могут, что звенеть да пустосвет пускать.

Она выпростала ногу в расхлябанном ботинке и толкнула стойку. Подвески вскрикнули, ударяясь одна о другую. Та, что я держала, вывернулась из пальцев, в глаза ударил блик.

Отозвалось. Вспыхнуло.

Сверкающий дождь. Оборванный аккорд. Мелодия без начала и конца длилась…

Кто-то поймал паутину сачком, вместе с утренней росой, рассветом, птичьими трелями, вплел в ободки и развесил на бечевках. Ветер гудел в тонких трубочках, перестукивал подвесками, рассыпая хрустальный звон и стаи радужных бликов. Солнце играло на гранях музыку света, дразнило осязаемой красотой. Вот-вот и поймаешь пробравшиеся под кожу звонкие искры, щиплющие внутри, как пузырьки лимонада.

— Это что это такое вон то там?

— Это ловец света. Орочий оберег.

— Разве можно свет поймать?

— Ты же его видишь? Выходит, можно. А удержит не каждый. Идем, Эленар…

Повело…

— Эленар, смотри на меня…

Меня поймали за руки, и я легла спиной на синюю звезду, чтобы отдать себя. По договору.

Я чувствовала жадные взгляды на влажной коже. Они мешали дышать. И запах. У каждого — свой. Полынь и мед, можжевельник и вишня, перец и яблоко…

Лимонная карамель…

На плечо легла рука.

— Просил же… Вот бедовая.

— Хо-Лайне, — лукаво пробасила хозяйка палатки. — А я думаю, чья такая?

— Ма Гойца, светлый день, ты нас тут не видела, особенно ее, — Морион бросил на прилавок несколько монет, которые женщина тут же прижала ладонью.

— Щедро, да только видели уже…

Мне, прижатой спиной к Мориону, была видна лишь часть улицы, заставленной палатками. А улица менялась. Исчезали угловатые тени, наливались теплом стеклянные груши свет-сфер, стихли вопли и грубый смех. Люди улыбались. Люди слушали тишину, радужный аккорд, раскатившийся от палатки с плетенками.