Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 45

Он спрашивал о конях, помнил задержку из-за сбруи, хотел знать, какие дороги застали дальше. Несколько строк отвел Пскову: просил написать о стенах и разоренных дворах, о том, чем кормят ратных людей. Отдельно приписал: «Что видел, о том и поведай. Воеводы мне пишут о своем, а я тебя спрашиваю».

Я представил, что рассказал бы ему о сегодняшнем дне, сидя рядом на лавке. Про мужика, у которого убили кобылу, про чужое копье возле лица, про Игната, поднимающего товарища. Перед отъездом царевич завидовал мне. Любопытно, захотел бы поменяться местами теперь?

Об Елене Ивановне писал коротко: быстро устает, по ночам плохо спит. Повитуху держат поблизости, к родам приготовились. Отцовский наказ оставаться при дворе остается в силе.

На полях было приписано рукой Ивана: «Елена о тебе спрашивала. Помяни нас в молитве».

Пока письмо везли, она могла и родить. Захотелось поскорее вернуться, самому поговорить с Иваном, посмотреть на Елену. Ветеринар из меня был куда лучше повитухи; все равно легче, когда можешь чем-то помочь, хотя бы растерявшемуся будущему отцу.

Ниже царевич передавал, что Аксинья дважды справлялась у Зюзина, пришли ли от меня вести.

Позвал Алешу принести чернила. Аксинье все собирался написать с первого дня во Пскове. Откладывал до вечера, вечером валился спать, наутро опять находилось срочное дело. Теперь от каждой из этих причин было только стыдно.

Царевичу сообщил о конях и привезенном хлебе. Назвал Фому, Игната, рассказал, как Григорий Никитич удержал людей при обозе. Про Алешу тоже написал: справляется с порученным, его помощь в дороге пригодилась. Парень сперва подглядывал через плечо, потом, сообразив, что заметили, ушел к двери и стал очень внимательно рассматривать щеколду.

— Упомянул я тебя, — сказал ему.

Он улыбнулся, попросил заодно передать поклон Зюзину и убежал греть воду, о которой я просил еще при возвращении.

Для Аксиньи взял другой листок. «Жив, вернулся целым», — вывел и остановился. После такой приписки она начнет гадать, откуда вернулся и что успело случиться. Рассказал про обоз, написал, что сегодня удалось спасти людей и хлеб, а о себе подробно расскажу при встрече. Упомянул и рубаху, которую пустили на перевязку. Перед отъездом Аксинья заставила взять запасную, хотя я отмахивался: что мне, в гости ехать?

Когда меня отпустят, я и сам пока не знал. Написал, что надеюсь вскоре вернуться, попросил беречь себя. Внизу приписал, что скучаю, и прикрыл лист ладонью, когда в комнату заглянул Алеша.

Матвею просил передать, чтобы прислал весть из Лукина: как идут пробные работы, сколько потрачено, хватает ли подвод.

Отправить удалось в тот же вечер. Человек, назначенный ехать к государеву двору, принял сверток, обещал передать царевичевым людям. Я проводил его до ворот и вернулся за нагретой водой. Умыться успел наполовину: пришли звать к голове.

Возле воеводского крыльца коновод обтирал мокрого коня. Приехавший всадник стоял рядом с Григорием Никитичем и повторял, при каких обстоятельствах узнал человека из гетманской свиты. Под Псковом видел его несколько раз, в том числе возле самого Замойского. Теперь тот приехал в Остров с новыми людьми.

Когда посланный ушел к воеводе, голова подозвал меня.

— Завтра к мельнице выйдем. Надо взять языка из тех, кто нынче прибыл.

— Про гетмана спрашивать?

— Шуйский велел дознаться.

Он назвал Игната и еще четверых. Им надо было подойти лесом, оставив коней под присмотром. Остальной отряд Григорий Никитич собирался держать возле дороги, чтобы было куда отходить.

— С ними пойдешь. Игнат тебя назвал, когда я спросил, кого возьмет.

Я посмотрел в сторону своего двора. Алеше придется оставить и коней, и Власа проведывать поручить. Парень, пожалуй, опять станет проситься следом.

— Гетманского человека надо взять, Сухой, — добавил Григорий Никитич. — Чтобы про самого Замойского знал. Кого попало с дороги привезете — толку мало.

Глава 16

Алеша ждал у моей лошади. Повод он держал обеими руками и отдавать явно собирался лишь после разговора.

— Возьми меня. Я возле коней останусь, куда скажешь. Чего мне тут сидеть?

— Тут Влас лежит. Ты вчера сам вызвался за ним смотреть.

— Так я вечером схожу.

Пришлось сесть на крыльцо и подозвать его поближе. На дворе седлали коней; за водой послали мальчишку, тот уронил ведро и теперь со слезами собирал рассыпавшиеся по грязи обручи. Алеша поглядывал на ворота. Ему казалось, что стоит еще немного поупрямиться — и я махну рукой.

— К вечеру можем и не вернуться. У рыжей кто был с утра?

— Я был. Овес понюхала, а сено ест.

— Вот и поглядишь днем, сколько съела. Конюху скажешь, Власа проведаешь. Если с нами пойдешь, мне другого искать придется.

Он подергал ремень и все-таки отдал повод. Просить еще раз при людях постеснялся. Я потрепал его по плечу, взобрался в седло и поехал догонять Игната.

Начался май, а по утрам пальцы все еще приходилось греть под мышками. За городом низины затянуло туманом. На обочине белела прошлогодняя трава, в колеях стояла вода. Лошади шли с охотой, отдохнувшие после последнего выхода. Хотелось верить, что к вечеру верну их всех.

Возле леса нас встретил сторожевой. Рассказал Григорию Никитичу, что к мельнице с утра прошли семь подвод, и проводил к заброшенному двору. Здесь оставили коней. Дальше Игнат повел шестерых: меня, дозорного, узнавшего гетманского человека, и троих служилых.

Перед уходом голова придержал Игната за локоть.

— К мельничному двору близко не подходи. Погляди сперва, сколько там охраны. Нашего возьмешь, сразу сюда. К ночи ждать будем у старой дороги.

Игнат поправил завязки шапки. Раньше, возле своих коней, он казался мне медлительным. В лесу я едва поспевал за ним. Он обходил топкие места, загодя замечал прогалины, на которых нас могли увидеть, и сердился, когда кто-нибудь цеплял оружием ветки.

У мельницы лежали вдоль ручья. С пригорка был виден двор: мешки под дощатым навесом, возы вдоль ограды, распряженные лошади. Вода переливалась через поврежденный лоток. Возчики, подоткнув полы, таскали доски, чтобы телеги проходили к амбару. Работы оказалось много, а работников мало: вооруженный человек то и дело выгонял кого-нибудь из-под навеса.

Дозорный показал на дорогу за двором.

— От Острова сюда идут. Вчера тот, которого надобно, по ней приехал. К мельнику даже в избу заходил.

— Лицо-то помнишь? — спросил Игнат.

— Помню. Щека у него рассечена была, от уха до усов шрам. На гетманском дворе я его близко видел, когда с грамотами ездили.

Игнат положил ладонь ему на плечо, заставляя пригнуться. У ограды остановился человек с ведром. Поглядел в нашу сторону, затем зачерпнул воды и вернулся к лошадям.

Мне досталось смотреть за тропой выше ручья. Пришлось устроиться между ольховыми корнями, подтянув ноги. Под коленом сочилась вода. Я долго терпел, потом вытащил из сумы кусок рогожи, которым прикрывал дорожный хлеб, и подложил под себя. Хлеб от этого лучше не станет, зато штаны еще послужат.

Чем дольше сидели, тем труднее было удерживаться от лишних движений. Тянуло поясницу, чесалось под воротом. Зато чужие шаги я услышал прежде, чем на тропе показались люди. Рука сама легла на рукоять; откуда-то пришло ясное ощущение, что вставать рано. Двое прошли совсем близко, обсуждая сломанную ось. Я различил в польской речи знакомые слова и осторожно выдохнул, когда они спустились к воде.

К вечеру приехал тот, кого ждали. Дозорный узнал его еще у ворот. Человек в буром кафтане спешился, передал повод одному из двух спутников и принялся распоряжаться. По его указанию с одной подводы сняли мешки, из амбара вынесли другие. Он разворачивал лист, пересчитывал возы, однажды схватил возчика за рукав и заставил вернуться к работе.

Игнат подозвал нас жестом. По дороге от мельницы можно было проехать только через узкий брод: выше шли болотистые заросли, ниже берег подмывало водой. Туда мы и перебрались.