Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 44

— Потерпи, милый, — пробормотал Игнат. — Еще малость, в телегу ляжешь.

Игнат шел боком, все время следил за лицом Власа и подсовывал ему под ладонь край своего рукава, чтобы было удобнее держаться.

Возчик разбитой подводы догнал нас с узлом за плечами. Попробовал вернуться, оглянувшись на оставленное добро, однако служилый схватил его за ворот и увел к лесу.

У поворота ждал голова с конными. Преследовавшие нас всадники остановились, увидев, что русские собрались и разворачиваются им навстречу. Часть неприятельских людей задержалась у брошенной телеги. Пока они стаскивали мешки, Григорий Никитич велел выводить последние подводы. В лесу еще стреляли, однако погони по дороге я пока не видел.

Под раненого остановили терентиеву телегу. Возчик, завидев нас, стал молча двигать мешки, высвобождая место. Из-под сиденья достал дерюгу и расстелил поверх груза. На нее уложили Власа, под поврежденную ногу подсунули свернутый кафтан.

Игнат полез следом. О своем мерине он вспомнил, только когда Фома потянул повод.

— Ты его возле моего места на дворе поставь. приду расседлаю.

Я сказал, что о коне позаботятся. Игнат рассеянно согласился и нагнулся к Власу, который пытался повернуться набок.

Дальше шли верхней дорогой, к другой переправе. Тот мосток, по которому утром проводили лошадей, остался в стороне. Голова отправил людей вперед проверить проезд, остальных держал при обозе. После сухой гряды начались низины; там возчики спешивались и вместе с конями тащили телеги через размокшие колеи. Подталкивал и я, забывая вовремя отпускать борт, когда колесо выбиралось на твердое.

Передохнули возле двора, где стояли наши сторожевые. Двое встретивших нас служилых уехали назад по дороге, остальные помогли разместить раненых под навесом. Нашлась женщина с ковшом и куском полотна. Увидев кровь на ноге Власа, она спросила, чем еще перевязывать будем.

Я достал рубаху, которую уложил Алеша. До чистого белья самому сегодня, видимо, было не добраться. Женщина приняла рубаху, распорола по шву, протянула мне оторванную полосу. Пока я занимался повязкой, Игнат придерживал товарища и рассказывал ему, у кого во Пскове можно будет лежать. Говорил долго, перечислял знакомых, словно Влас собирался выбирать жилье на зиму.

Сменив пропитавшуюся кровью ткань, я остался возле раненого еще на несколько минут. Он попросил воды, сделал несколько глотков и закрыл глаза. Игнат сразу потрогал его плечо, боясь, что теряет сознание. Влас отозвался, попросил дать полежать.

За навесом Григорий Никитич пересчитывал людей. Из прежней охраны обоза пропали двое; последними их видели у луга, когда подходила неприятельская подмога. Четверых привезли ранеными. Подвод вышло восемь, лошадей потеряли две, еще одну довели под уздцы.

Захваченного всадника усадили у стены между двумя служилыми. Его коня наши успели поймать; второго, из-за которого едва не завязалась погоня, упустили. Пойманного привязали отдельно. Я подошел, оглядел его ноги, провел ладонью по шее. Хороший конь, еще побегает.

Терентий нашел меня у коновязи. Сначала спросил, как раненый, потом показал на мерина.

— Этого в городе отдать велят?

— Он с нашего двора. Как доставим хлеб, вернешь коноводам.

Возчик потер щеку, на которой подсохла грязь.

— С хлебом тоже спрос будет. Сколько взял, сколько сдал… Я тут послушался, мешки оставил, а отвечать одному. Ты скажи при голове, как моя лошадь пропала. Чтоб записали.

— Пойдем, сам расскажешь. Я подтвержу.

Григорий Никитич выслушал нас у ворот. Торопил, требовал говорить по делу; Терентий от этого только сильнее путался, возвращался к началу. Пришлось помочь: назвать его, рассказать о раненой кобыле, о снятом грузе и приказе оставить часть хлеба.

— Все это в отписке будет, — сказал голова. — В городе при приеме еще объявишь. Сухой при тебе останется, пока сочтут.

Терентий снял шапку, поблагодарил. Возвращаясь к подводе, остановился дать мерину сена.

До Пскова добрались под вечер. На хлебном дворе ждали давно: навстречу выбежали с вопро и, тут же стали развязывать мешки. Терентий придержал за рукав человека с записью, назвал себя. Когда речь дошла до потерь, я подошел ближе и повторил, что видел. Он записал, переспросил число мешков, позвал следующего возчика.

Перед уходом Терентий подвел ко мне мерина. Отдал повод, погладил коня по морде и отступил. Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, да так и промолчал. Он вернулся к телеге; ее хотя бы можно было увезти домой.

К воеводе пошли вместе с Григорием Никитичем и Игнатом. Шуйский прежде всего спросил о людях. Голова назвал пропавших, рассказал о раненых, затем доложил о хлебе. Упомянул меня с Фомой, пояснил, почему задержались у подбитой подводы. Я стоял рядом с Игнатом, все еще чувствуя на плече тяжесть Власа.

После доклада Шуйский велел дождаться дозорных: надо было выяснить, куда ушел неприятель. За дверью послышались шаги, и в комнату ввели пленного всадника. Он держал перед собой перевязанную руку, оберегая ее от каждого случайного толчка.

Пленного усадили на лавку. Он попросил пить; пока подносили ковш, смотрел на Шуйского, пытаясь угадать, чего от него ждут. Правую руку держал на весу. Повязку ему стянули туго, пальцы распухли, и я, дождавшись перерыва в расспросах, попросил разрешения поправить.

Шуйский разрешил, а сам продолжал говорить с толмачом. Я присел возле лавки. Пленный узнал меня, поджал губы, отвернулся. Его запястье помещалось у меня в ладони. Несколько часов назад по нему пришлось ударить саблей; теперь я старался развязать засохшую тряпицу, причиняя как можно меньше боли.

За помощь он тихо поблагодарил, на своем языке. Я вернулся к стене.

Из Острова их отряд вышел накануне. К вечеру добрались до мельницы, там дождались остальных. Дозорный перебил толмача: по названному пути к обозу можно было попасть только в обход. Пленный принялся показывать, где сворачивали. Пришлось расспросить его еще раз.

Мельница была та самая, о которой доносили прежде. Возле нее сходились дороги, оттуда можно было добраться к местам подвоза, оставаясь под лесом. О русском обозе сообщили разъездные. Часть неприятельских людей отправили задержать подводы, остальным приказали подойти позже и выйти охране в тыл.

Григорий Никитич расспросил Игната о всадниках у задних телег. Рассказ совпал с тем, что тот видел: нас теснили к лесу, стараясь освободить себе дорогу вокруг обоза.

О численности у мельницы пленный говорил осторожно. Называл тех, с кем ночевал, сбивался, услышав вопрос о новых людях. Шуйский велел записать ответ и отдельно отметить, что тот видел сам.

— Сухой, — обратился он ко мне, — что про коней скажешь? В прошлый раз дурную весть принес.

— Захваченный сегодня здоров с виду. Я его осмотрел на остановке. На тех, что к подводам подходили, люди еще могли драться и после перехода.

Воевода несколько мгновений смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Рыжую и остальных с того двора пока отдельно держать надо, — добавил я. — Про всех неприятельских коней по ним судить рано.

— Об этих четырех я помню. Ты своих береги, новых проверяй. Понадобятся мне люди в разъезд — чтобы было на чем послать.

Григорию Никитичу велели усилить сторожевые посты. Нас с Игнатом отпустили; он пошел к раненому товарищу, я свернул на свой двор.

Ученик встретил меня у конюшни. Принял повод, оглядел кафтан, задержался взглядом на пятнах крови.

— Чужая, — сказал я. — Фома тоже вернулся, скоро придет.

Алеша шумно втянул носом воздух и отвернулся к коню. Рассказывать о дворе начал, пока снимал седло. Корм роздан, воду носили вместе со старшим конюхом, от приставленных к трофейным людям приходили один раз. Рыжая съела немного сена.

Пришедший Фома принялся помогать Алеше со сбруей. Я оставил их вдвоем и отправился в избу.

Письмо от царевича доставили днем. Возле окна я развернул лист, помеченный серединой апреля: Иван отвечал на первую дорожную отписку.