Королевская кровь 14. Часть 2 (СИ) - Котова Ирина Владимировна - Страница 12

Действительно, красные волосы. Значит ли это, что воды в Свете хватило на то, чтобы их сын был драконом?

Птаха по его велению села ему на плечо, и он, чувствуя, как немного раздваивается сознание, рассмотрел Свету, улыбаясь с нежностью. Полюбовался, вдыхая дынно-молочный запах жены, и отпустил крылатую помощницу. Хорошего понемножку — и он с удовольствием потянулся, ощущая свое тело сильным, гибким. Молодым.

Конечно, придется еще попотеть, восстанавливаясь, но есть ради чего.

Он поднялся, оперевшись на ладонь, разглядывая жену уже стихийным зрением, любуясь, но не стал ее будить — грешно будить мать младенца. Однако через некоторое время она проснулась сама. Зашевелилась, открыла глаза — наверняка туманные ото сна — улыбнулась.

— Чет? Мне такое приснилось… будто к тебе на вашерми пришел сам Красный Воин в виде старика, представляешь…

Дракон склонился и поцеловал ее. И долго, нежно целовал, распаляясь, оглаживая ее — но не заходя дальше. А когда оторвался, чтобы погладить по щеке, ощутил на пальцах слезы. И только потом заметил потеки стихии воды на лице.

— Ну чего ты опять воду льешь, женщина? — спросил он ворчливо.

— Я уж думала, ты больше не захочешь меня, — всхлипнула Света. И погладила его от груди вниз — туда, где было видно, как он ее хочет. — Но только мне, наверное, еще нельзя…

— Матушка все равно запрещает нам брать как мужья своих жен шесть месяцев после родов, — пробормотал он, тоже касаясь ее. — Потому что женщина вся в ребенке и ему она должна принадлежать, а не мужу. Разве что жена сама захочет… — Он и раньше прикасался к ней, но сейчас руки изучали, как изменилась она — пополнела грудь, стал мягче и ниже живот, и бедра стали объемнее, и запах изменился. — Но как же не хотеть тебя, Света? Просто после тяжелых ран тело долго восстанавливается, ему не до размножения.

— Значит, восстановился? — уточнила она, все еще всхлипывая. — И я кажусь тебе красивой? В стихиях, как ты видишь меня?

— Такой красивой, что не знаю, как я выдержу шесть месяцев, — честно признался он, с удовольствием принимая ласку ее рук.

От колыбельки послышалось кряхтение, сопение, и, наконец, Марк завозился, требовательно что-то заагукал — и они оба замерли, повернувшись туда. Света тихо засмеялась, и Чет улыбнулся тоже.

— Шесть месяцев я тоже не выдержу, — предупредила она, садясь на кровати. Взяла Марка на руки, умостилась на подушки спиной, дала ему грудь. Четери лежал, положив голову на ладонь, и смотрел на нее, и слушал, как жадно ест его сын. Фигура Светы сияла лазурью, и казалась ему красивее самой матушки-богини.

И в этот момент Четери осознал, что совершенно счастлив. Несмотря ни на что.

«Спасибо, Мастер», — повторил он третий раз. И показалось опять ему, что услышал он далекий-далекий раскат грома в ответ.

Был он счастлив и позже, когда пришел на утреннюю тренировку мастеров и их учеников, и встал в задний ряд, как простой ученик, кивнув удивленному Юнеди — и начал повторять простые движения.

Восстановится — и создаст свою школу, и начнет учить там детей. А пока… лучше смирения, упорства и дисциплины еще никто стратегии для роста не придумал.

Север Инляндии, начало июля

Двое серенитских воительниц-стрелков, шагающих в патруле вокруг деревеньки, где встал лагерем один из батальонов инляндской армии, остановились, всматриваясь в вечерний лесок. За их спинами бойцы разбивали палатки, занимали опустевшие, вполне современные домики, готовили еду на кострах и полевых кухнях. Деревеньку они заняли сегодня и врага здесь не оказалось, но патрули были необходимы: приходилось уже на маршах и стоянках отбиваться от одичавших охонгов.

В зарослях мелькнула крупная тень, и стрелки мгновенно сняли с плеч винтовки, прицелились. И тут же опустили оружие.

Меж деревьев, расчерченных пятнами света от садящегося солнца, бежал быстрее призового рысака громадный черный медведь, сжимая в зубах здоровенную косулю.

— А он знает толк в подарках, — пробормотала младшая патрульная, наблюдая за тем, как приближается зверь. Тот на краю лесочка остановился, бросив косулю, перекинулся в мощного человека, чье тело, покрытое темными волосами, было одето лишь в зеленый берманский гъёлхт. Гость, взвалив на плечо добычу, направился к лагерю.

— Стой. Представься! — для порядка крикнула старшая, сержант Акирос. Для порядка, потому что и она, и все уже знали, кто это и как зовут.

— Линдмор Ольрен Ровент, — откликнулся берман. Ноздри его раздувались то ли от долгого бега, то ли вынюхивая ответ на последовавший вопрос. — В лагере она?

— Да. Доложу, — ответила сержант, не спрашивая, кто «она». И направилась меж палаток и домов к дому, где остановилась подполковник Лариди и другие офицеры батальона.

Берман шагал за ней, кивая на приветствия соплеменников, приписанных к батальону Лариди и тоже уже не удивлявшихся его появлению здесь, и внимательно оглядывая то, как все здесь устроено. Увиденное ему явно нравилось.

Патрульная постучалась в дверь. Вошла. Дом, чуть отсыревший за время отсутствия хозяев — в этой деревушке оставались всего несколько стариков — встретил ее запахом дымка от топящейся печки и светом свечей: электричество в этой части Инляндии не скоро еще появится.

Лариди сидела за столом — писала ежевечерний отчет в генеральный штаб, оставшийся в Лаунвайте. Отчеты отправлялись через почтовый телепорт. У ног ее лежал громадный пес тер-сели, который теперь был с хозяйкой почти неотлучно — лишь иногда просачивался сквозь землю к подземным водам или уходил понырять в колодцах, ручейках или озерах, набраться силы. Он лениво поднял голову, посмотрел багровыми глазами и вновь уронил ее. А затем принюхался заинтересованно, встал.

— Разрешите доложить, подполковник, — вытянулась по струнке Акирос.

Лариди подняла голову.

— Докладывайте, сержант.

— Линдмор Ольрен Ровент прибыл в расположение батальона.

Лариди невозмутимо кивнула.

— Попросите подождать. Я закончу через десять минут.

— Так точно, подполковник!

И Акирос развернулась, думая, что барон как равный по должности — он командовал батальоном, двигавшимся ближе к морю параллельно их подразделению, — мог войти к командиру сам, без доклада. Да и как спасший ее в боях в Норбидже тоже: сержант тогда прикрывала Лариди и все видела через прицел.

Однако же стоит на улице, ждет. Терпит, хотя по морде его видно, что терпеть он не приучен, а приучен повелевать и командовать. И что упрям он донельзя, однако ж на что надеется? Все знают, что в Бермонте женщины при мужьях своих молчат, глаз поднять не смеют, и что те скажут, то и делают. Да на Маль-Серене у мужчин больше свободы, чем у женщин у берманов! И не пойдет этот, по нему же видно, мужем на остров богини. А Лариди для берманской жены не сойдет, как любая женщина, выросшая под крылом Синей. И чем это закончится, интересно не только младшей напарнице-патрульной сержанта, но и ей самой, которая уж четвертый десяток разменяла. Да и всем-всем в батальоне, независимо от национальности, кто этот цирк наблюдает уже какую неделю.

Берман выслушал сержанта спокойно. Кивнул. И так и остался ждать. Выглядело бы это даже унизительно — стоял он на улице в медленно наступающих сумерках, вокруг ходили бойцы, дымила полевая кухня, — но в его фигуре не было ничего унизительного. Более того, создавалось ощущение, что это он позволяет женщине… капризничать?

Сквозь дверь просочился пес тер-сели, и линдмор усмехнулся, свистнул сквозь зубы. Присел на одно колено.

— Ну здравствуй, — проговорил серьезно. — Как охраняется? Все штатно? Не было проблем?

Пес рыкнул что-то словно даже едкое.

— А тебе бы все насмехаться, — хмыкнул берман. — Но хорошо, что ты остался с ней, знаешь. Мне так спокойнее.

Акирос, не позволив себе улыбку, направилась к напарнице. Интересные все-таки времена настали.