Товарищ военврач VI (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 3

— Es ist fast drei Uhr nachts, (Почти три часа ночи) — Дед прищурился и будто бы даже уши прижал по-волчьи.

— Fast? (Почти?) — я не понял, что, но в водянистых глазах немца явно что-то мелькнуло.

— Es ist eine Minute vor drei, (Без одной минуты три) — сверившись с часами, ответил Андрей Ильич. Отведя взгляд от хромого на неуловимую долю секунды.

Улыбка на лице вытянутого с того света фашиста была неожиданной. Но такой злобно-торжествующей я, кажется, не видел ещё никогда и не у кого.

И тут раздался взрыв, далёкий, но явно мощный, а над крышами нашего протезного цеха, откуда тоже высыпала тьма народу, увидев и услышав приземление-падение самолёта, полыхнуло зарево вряд ли близкого, но явно очень серьёзного пожарища.

— Nun ist es aber wirklich ein guter Morgen! (А вот теперь точно доброе утро!) — оскалившись, произнёс немец.

Не будь я хирургом, и будь моя воля — я, наверное, вколотил бы ему иглу поглубже. Но воля была не моя, и врачом я оставался по-прежнему. Поэтому и перехватил руку Березина, которая опять явила чёрный «Тульский Токарева» быстрее, чем можно было ожидать.

— Рано, Андрей Ильич, — вырвалось у меня.

— Думаешь? — не сводя глаз, смотреть в которые не хотелось совершенно, от водянистых фашистских, прохрипел Березин.

— Уверен, — почти так же, как он сам не так давно, кивнул я. — Рано. Легко отделается, паскуда, жалко. Дайте мне хотя бы недельку.

— Зачем? — он уже не так сильно старался поднять ствол, преодолевая сопротивление моих рук, явно включаясь в игру на лету.

— Подлатаю его маленько, чтоб пожил ещё чуток.

— А потом? — в голосе старого чекиста прорезался интерес. Так, не заиграться бы мне, и не переиграть.

— А потом я ему вырежу грудинно-ключично-сосцевидную мышцу, — оскалившись, сообщил я. И добавил, — Или обе.

— А это зачем? — растерянностью в вопросе Деда и не пахло, чисто деловое уточнение.

— А чтобы башки поднять не смог, сука, — я подпустил в голос безуминки. Той, какая приходит после боя, после того, как на твоих глазах «двухсотят» тех, с кем ты утром смеялся и пил чай. — Чтобы фашистская гадина никогда больше не подняла голову. А потом наложу струбцинку ему на бедренную кость и начну ручку крутить. Ме-е-едленно…

Кажется, с безуминкой я всё же переборщил. Оля ахнула и отпрянула, едва не прыжком скрываясь за спиной Владимира. Который хмурился откровенно опасно. Явно выбирая, как бы меня половчее связать или хотя бы оглушить.

— Зачем струбцинку? — прищурился Березин.

— В надкостнице много нервных окончаний. Это будет очень, о-о-очень больно, — я склонил голову к плечу, приоткрыв чуть рот, кровожадно. Ахнула теперь и Белова, следившая за тем, чтобы советская донорская кровь правильно вливалась в фашистские вены.

Немец, Шульц он там или «Гефест», не двигался. Только левое нижнее веко выдавало напряжение. И вон та жилка на виске. И мизинец тоже дрогнул дважды. Боишься, когда страшно, шпионская морда…

— Коля, проследи за герром Шульцем. Донести до госпиталя, который он, сука, раз пять уже пытался уничтожить, бережно, ласково, не-е-ежно, — начал я, не отводя глаз от немца. — Полная иммобилизация, полнейшая, чтоб только моргать мог и ссаться. Помнишь, как Сличенко тогда схомутали?

— Помню… — пробормотал Чарный. — Вань…

— Вот точно так же. Катя, загрузи его так, чтобы шесть часов проспал. Прямо сейчас, — перебил я его, командуя Беловой.

Та только кивнула, сразу же вводя иглу в трубку системы. И уже через несколько секунд водянистые глаза стали мутнеть, веки всё неохотнее поднимались и наконец сомкнулись окончательно.

— Тащите его в операционную, братцы, — велел я, поднимаясь. Нормальным тоном.

— Ого! Ты глянь-ка! — Березин ткнул в бок Войлошникову тем, что было под рукой. Точнее, в руке. Стволом «ТТ». — Алейников! Столяров! Ну, арти-и-ист!

— Скорей уж Абрикосов, — буркнул Вова, покосившись на панибратски торчавший под рёбрами пистолет без всякого удовольствия. — Борис Ливанов.

— Да? — с сомнением глянул на меня Дед, убирая оружие. — Ну да, на Абрикосова чем-то и впрямь смахивает.

— Глаз у тебя дикий был… коллега, — не сразу подобрал обращение ко мне казак-хирург. — С такими только и убивать.

— Рано, — повторил я уже ему, наклоняясь из стороны в сторону, разминая многострадальную поясницу. — Ему ещё жить да жить. Но нервно и очень тревожно. И начнёт он уже тогда, когда действие обезбола спадёт, через… шесть?

— Да, Иван Николаевич, шесть часов, — звонко, весело даже откликнулась Катя, убиравшая шприц в пенальчик.

— Вот, через шесть часов очнётся он, начнёт так же дёргаться, проверяя руки-ноги, на месте ли? Увидит, что перед ним — стена, над ним — кусок потолка, и шевелиться он не может. Задумается крепко. А потом придут специально обученные люди и начнут долгую беседу по душам, — пояснил я.

— А если перед носом — сырые старые кирпичи, а над головой — низкий потолок с паутиной? — с интересом уточнил Дед.

— Не перебор ли? — усомнился я. — Нет, подштопать его Серафима успеет, можем хоть в подвал отнести, хоть на чердак, это как скажете.

— Прав ты, пожалуй, — пожевав губами, согласился старый чекист. — Перебор. Может, ещё какие мысли есть?

— Масса… — я перестал раскачиваться. И посмотрел на холмики под плащ-палатками. — Катетер мочевыводящий ему поставить надо. И векорасширители. Чтоб, тварь такая, даже моргать не мог.

— Лихо, — негромко проговорил Березин.

— Война, — согласился я, не находя сил отвести взгляда от восьми тел, ещё вечером бывших живыми советскими людьми. У каждого из которых наверняка были родители, дети, братья, сёстры, друзья. Каждый из которых ещё недавно ходил, разговаривал, дышал. — Только если ему кого-то опознавать надо будет — лучше с этого и начать.

— Почему? — опять с чисто научным интересом озаботился старый чекист.

— Потому что сам моргать он не сможет, глаза увлажняться не будут. Зудеть начнут, сперва немного, потом… Потом много. Слёзной плёнки нет, капать ему капельки для увлажнения роговицы, наверное, тоже не с руки никому. Поэтому через несколько минут — сухость, жжение, рези, размытость зрения.

— А потом? — тем же тоном спросил Дед.

— Потом отёк роговицы. Светобоязнь. Конъюнктивит, — пожал я плечами.

— И?..

— И через несколько дней эрозии роговицы, это язвы такие. Кератит, это помутнение. Разрыв роговицы и потеря глаз, — лаконично закончил я. И Шиханова снова ахнула.

— Несколько дней ещё заслужить надо, — нехорошим тоном сказал Березин. И я понял, что Шульцу придётся выторговывать себе каждый даже не час, а каждую минуту, по очень суровому курсу. Но жалко мне его не было ничуть.

— А ты куда? — спросил Андрей Ильич, глядя за тем, как я собирал вещи обратно в санитарную сумку.

— Как куда? Рабочий день же. Хоть он и ночь. Только начался, а уже не нравится. Но ему всё равно, — снова пожал я плечами.

— Кому? — уточнил Дед.

— Дню. Моё отношение к работе её не волнует. Значит, и меня волновать не должно.

— Резонно. Может, хоть часок подремать успеешь?

— Может, и успею. Только сперва надо Мухина глянуть.

— Тяжёлое ранение? — нахмурился он.

— Не особо, наверное. Должен поправиться. Поставлю на ноги, — уверенно сказал я. — Тем более он же вам второй самолёт уже должен.

— За «Гефеста» Родина простит ему самолёт,— не принял шутки Дед. — Как простила предыдущий за командарма и члена военсовета.

Глаза у Вовы и Ольги снова округлились. Я только отмахнулся, дескать, это дело прошлое, мало ли чего у нас тут в «четырёхсотом» не бывало. И кого.

— Щедра Родина, — кивнул я, поджав губы.

— А ты как думал? — согласился Березин. — Щедра и широка.

Я замолчал, уловив прозрачный намёк. Про то, что восток бывает дальнее, а север — крайнее, особенно если неосмотрительно бесить чекистов, прекрасно помнили и через восемьдесят лет. Другое, правда, забывали. Многое