Товарищ военврач VI (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 2

Дым валил столбом. Трещали полыхавшие брёвна избы. Где-то внутри самолёта ещё рвались патроны. Но людей это не остановило.

Вова, прикрывая лицо рукавом, первым ворвался в распахнутую грузовую дверь самолёта.

— Носилки! — проорал он, закашлявшись.

— Здесь! — крикнул оказавшийся рядом Коля.

Времени не было. Не то, что лишнего — а вообще никакого. Внутри вздрагивавшего корпуса самолёта что-то грохало время от времени. Эта дрожь напоминала предсмертные судороги загнанной лошади. Должна была, наверное, навести на мысль о том, что в баках могло оставаться топливо, что упавший ПС-84 в любой миг мог рвануть, что рвавшиеся от жара патроны внутри могли зацепить. Но не навела.

— Два одеяла сюда, плащ-палатку поверх, — указал я место. Думая только о том, чтоб изба не прогорела быстро, потому что от неё было хоть какое-то освещение.

— Рванёт, Вань, — Коля, державший ручки носилок, выступил голосом разума.

Я ответил разуму коротко и нецензурно. Потому что к приличным словам картинка не располагала никак.

На брезенте носилок лежал мужчина возрастом крепко за пятьдесят. Он был без сознания, дышал слишком редко и слишком хрипло, лицо залито кровью, гражданская одежда пропитана тёмным.

И на левой ноге его был уродливый ортопедический ботинок.

Женю извлекли из кабины следующим. Он был в сознании, но правая рука висела плетью: осколок точно перебил плечевую кость, разорвал мышцы и, вероятно, повредил сосудисто-нервный пучок. Кровь толчками била из раны, Мухин, стиснув зубы, пытался зажать её левой рукой, но сил уже не было. Оля, поднырнувшая под руку санитара, мгновенно наложила жгут.

— Прости, Зинуша… Чарку выпить пока не могу, — прохрипел лётчик-ас, попытался улыбнуться, показав красные от крови зубы, и потерял сознание.

Плетнёва, стоявшая чуть в стороне, чтобы не мешать медикам, прижала обе ладони к губам и осела прямо на снег. Но это я тоже видел как-то неявно, даже не краем глаза, а будто бы и вовсе то ли ухом, то ли вообще затылком. Продолжая осматривать умиравшего хромого. А он умирал по-настоящему.

Травматический шок, внутреннее кровотечение, повреждение грудной клетки с критическим нарушением дыхания. Под распоротой и распахнутой рубашкой, мокрой насквозь, нашлось и входное ранение, на палец левее мечевидного отростка грудины. Рёбра точно сломаны. Но если судить по бледности, которую не скрывала даже густая копоть на лице, и вздутым венам на шее — это было вообще не самым страшным. Транспортировка в «четырёхсотый», даже на триста метров, точно добила бы его. Нужно было работать сейчас. Даже несмотря на то, что уже было очень поздно.

Пульс за сто двадцать точно, слабый. Исчезает на вдохе. Это «парадоксальное дыхание», когда кровь сдавливает сердце. Перикард, а возможно и миокард повреждены. Тампонада. Здесь таких даже под деревце не отправляли. Просто не успевали донести.

— Лётчика, Вань, — услышал я хриплый голос казака. Говорившего о том, что спасать надо Мухина.

— Сам. Найди Ильину, она поможет, — бросил я, вываливая прямо на плащ-палатку содержимое сумки.

— Разреши ассистировать, — попросил он неожиданно.

— Валяй. Коля, в полусидячее его, — не отрываясь от вороха инвентаря, велел я.

— Тоны сердца глухие, на вдохе пульса нет, — вытянув из уха один наушник фонендоскопа, доложила Ольга. А то я не знал…

— Триада Бека, острая тампонада сердца, — появившаяся привычка комментировать собственные действия снова дала о себе знать. — Высокое центральное венозное давление, отдалённые тоны сердца, снижение артериального.

Руки мои в это время подносили к раневому каналу длинную иглу.

— Но это же верная… — Шиханова не договорила. Видимо, в Сибири среди врачей тоже было не принято называть врага по имени.

— Посмотрим. Работаем, — игла, надетая на большой шприц, пошла под мечевидный отросток, почти под сорок пять градусов к коже, по направлению к левому плечу.

Я подтягивал поршень постоянно, следя за глубиной. И после прокола перикарда, который почувствовал пальцами, пошла жидкость. Тёмная, почти чёрная кровь. Шприцы подавал Владимир, один за другим — это было быстрее, чем выдавливать из одного и того же на подтаявшую под коленом землю и снова искать носиком иголку. Получилось эвакуировать из сердечной сумки около двухсот миллилитров.

— Наполнение заметно выросло, парадоксальный ушёл, — доложила Ольга, одной рукой прижимавшая мембрану фонендоскопа к груди, пальцами другой проверявшая пульс на сонной.

— Глюкозу пять процентов капельно сейчас и позже. Катя, Тамбол есть? — Белова стояла на коленях напротив, рядом с Вовой.

— Однопроцентный, — кивнула она, моментально доставая из пенала пузырёк. Знакомый, синего стекла. Молодец товарищ Зайцев, продолжал работать.

— Два кубика внутривенно. Кровь, первую группу. Тёплая есть?

— Да, делаю, — отозвалась она, разматывая одеяло, в котором оказалась эмалированная кастрюля, из которой на холодном ноябрьском воздухе шёл пар. В ней показались флаконы с донорской кровью, без этикеток. Наверняка схватила именно первую, которую можно было переливать всем остальным группам. Вот это я понимаю, научились.

— Давление сто на шестьдесят, — отчиталась Ольга, снимая манжету тонометра.

Я присмотрелся к раненому. Цианоз — синяя бледность — уходил.

— Положение при транспортировке не менять, нести полусидя, — Коля кивнул. — К Серафиме на торактомию.

Его ещё не успели поднять, когда из переставшей гореть хвостовой части самолёта начали выносить тела. Погибших было восемь: пятеро сопровождающих бойцов в когда-то белых, а теперь чёрно-красных маскхалатах поверх формы без знаков различия. Из грузового отсека и кабины достали экипаж. Второй пилот получил осколочное в голову, почти лишившуюся верхней части — выше бровей и ушей практически ничего не осталось. Бортмеханик, посечённый множеством осколков, в раздутой от впитавшейся крови лётной форме. Радист, молодой парень, с разорванной осколком шейной артерией, был, наверное, ещё жив, когда его вытащили, но умер на руках у санитаров прежде, чем успели наложить зажим.

Их бережно укладывали в ряд на брезент, расстилая сверху плащ-палатки. Те, кто делал это, сбросили ушанки прямо в грязь, смешанную с кровью, которая окружала самолёт.

— Жив⁈ — Березин, как с ним это часто бывало, появился будто из-под земли.

— Пока да, — кивнул я, глядя на то, как очередная плащ-палатка прятала от глаз живых стеклянные, мёртвые глаза паренька-радиста.

— В сознании? — Деда если и волновали покойники, то виду он не подавал.

— Нет. У него игла в сердце, обеспечивает отток крови, пока операцию не сделали. Бить по щекам и трясти нельзя, — на всякий случай показал я очевидное. Ну, мне очевидное.

— Серёжа, под особый контроль! — будто гавкнул он.

— Есть, товарищ майор госбезопасности, — отозвался Мальцев, появившийся, наверное, оттуда же, откуда и сам Андрей Ильич.

Раненый кашлянул, дёрнулся было, но пошевелиться ему не дали руки, мои, Коли и Вовы, зафиксировав положение тела. Но глаз открыть помешать ему мы не могли.

Прозрачно-льдистые, голубые, они моргнули два раза. Потом третий. И я прямо почувствовал, как под руками осторожно, незаметно, напрягаются чужие мышцы, одна за другой. Он оценивал собственное состояние. Значит, был в сознании.

— Guten Morgen, Herr Schultz! (Доброе утро, господин Шульц!) — в голосе Березина были торжество победителя и смерть. Смерти было больше, значительно.

— Das würde ich nicht sagen, Genosse Berezin. Und wie spät ist es jetzt? (Не сказал бы, товарищ Березин. А который час?) — хромой, названный Шульцем, говорил тихо, медленно. Ну, с двух-то кубиков Тамбола… Перед тем, как начать говорить, он покосился на длинную иглу, торчавшую из его груди, приклеенную пластырем к марлевым салфеткам и тампонам, чтобы не сбилась при переноске.